Двое в ночи

…Свисток паровоза выводит затейливые рулады, старые вагоны вздрагивают, грохочут массивные замки сцепов – поезд замедляет ход.

– Ну, вот ты и почти уже дома, парень. Удачи тебе, – рослый солдат в застиранной гимнастерке хлопает его по плечу. – Только на станции не торчи – дуй домой поскорее. Мать-то заждалась, поди…

Он кивает, улыбаясь – говорить ему все еще очень сложно.

– Погоди, – с дощатых нар осторожно, оберегая раненую руку, спускается еще один солдат – с загорелым, обветренным, изборожденным глубокими морщинами лицом. Протягивает парню кисет. – Забыл.

Он отмахивается – мол, оставьте себе, я же не курю.

– Ты не маши, – солдат хмурит брови, под которыми на мгновение прячутся добрые глаза. – Возьми, раз говорят. Мало ли – попадется в дороге хороший человек, угостишь табачком…

Пожав плечами – как с вами спорить? – он берет кисет, подхватывает с щелястого пола тощий вещмешок.

Наконец, поезд останавливается.

Он улыбается, жмет на прощание всем руки, и легко спрыгивает из вагона, навсегда расставаясь со своими кратковременными попутчиками – ранеными солдатами, отправляющимися на побывку домой.

– В рубашке парень родился, – негромко говорит загорелый.

Слова будто повисают в воздухе – и каждый из находящихся в вагоне с ними согласен в душе.

Свисток, шипение, грохот сцепов – краткая остановка завершилась, поезд трогается, затерянный в степи полустанок уплывает назад…

…Где-то далеко на западе грохочет война, небо затянуто черно-красным дымом пожарищ, разрывы снарядов перепахивают истерзанную землю. А здесь, в бескрайней башкирской степи, напоенной запахами разогретой на солнце земли и высоченных степных трав – Тишина.

Он сбрасывает сапоги. Ноги утопают в теплой тонкой пыли – совсем как в детстве, когда он с друзьями как угорелый бежал по дороге вслед за первыми колхозными тракторами и полуторками. Как давно это было…

Под вечер, когда солнце заваливается на запад, степь, придавленная дневной жарой, понемногу оживает. Слышна перекличка немногочисленных птиц, с басовитым гудением пролетают тяжелые, как пули, жуки, степное разнотравье начинает шуметь под прикосновениями пробудившегося ветерка…

Он идет по извилистой дороге вдоль глубокой колеи, оставленной колесами полуторок и телег, а далеко впереди горит багрянцем закат. Кажется, что дорога вонзается прямо в багровеющее вечернее солнце – а за спиной небо наливается бархатистой темнотой, во множестве мест проколотой серебряными искрами звезд, среди которых призрачным корабликом плывет молодой месяц.

От полустанка до родной деревни несколько часов ходу. Но он идет радостно – ноги не устают, когда держишь путь домой. Да и армия привила ему привычку к долгим пешим переходам – в стужу, в дождь, в летний зной…

…Против воли вспоминается другой день. Жаркий. Страшный…

Как он полз среди воронок, захлебываясь кровью, как его забросил в лодку раненый солдат-украинец – а сам так и остался лежать на берегу, потому что спину ему разорвала пулеметная очередь, как на другом берегу его подобрал невесть откуда взявшийся старик, как трясло на ухабах телегу…

Как он, бессильно плача от боли и страха, вычерпывал ложкой изо рта заливающую горло кровь – почти черную, быстро густеющую, вязкую – и боялся потерять сознание, потому что тогда все, конец. Как крошились сжимаемые зубы, как выгибалось раненое, терзаемой болью тело, как странно выглядели черные дорожки крови на его белых, словно присыпанных мукой лице и руках – только не мука это была, а дорожная пыль, толстым слоем оседавшая повсюду… И как старик что-то кричал ему, а он уже ничего не слышал из-за звона в ушах.

А потом был полевой госпиталь, и загрубевшие, но все равно ласковые руки русской женщины-врача стирали с его лица страшную маску из крови и пыли, и повязки быстро краснели, набухая кровью, и кто-то просто и жутко сказал в сторону: «не жилец»…

И как пришло забытье.

Он потряс головой, отгоняя воспоминания, коснулся пальцами страшного шрама на шее.

Солнце уже зашло. Но это его вовсе не беспокоило – дорогу домой он мог найти и в полной темноте. Сейчас между ним и окраиной деревни, где находился его дом, оставалось лишь пшеничное поле. Он шел по его кромке, ноги несли все быстрее – он уже видел теплящиеся в ночи огоньки окон. И ближе всех – родное окно, окошко их дома, стоящего на отшибе. Что-то сейчас делает мама?

Он машинально сорвал незрелый колос, растер в ладонях, забросил в рот молодые зерна.

Вот он и дома…

Перемахнул через невысокую ограду, ветром пронесся между грядок, распахнул никогда не запиравшуюся внешнюю дверь, двумя шагами пересек сени… и остановился. Из-за двери доносилось металлическое постукивание, скрип песка, иногда плескалась вода – похоже, мама чистила чугунок. Он поправил воротничок, натянул сапоги, пригладил волосы и только потом осторожно постучался.

В комнате сразу стало тихо. Потом послышались торопливые шаги.

– Кто там?

Он сглотнул горячий шершавый комок. В горле мгновенно пересохло, словно туда сыпанули сухой дорожной пыли.

– Мама… это я…