Двое в доме

Звонок — длинный, нервный, пронзительный. Так и видится издерганная телефонистка и кажется, слышно ее бормотание: господи, перемерли они там, что ли!

Столик с телефоном стоит в коридоре. Елена Дмитриевна бежит из кухни, предварительно выключив газ; Павел Матвеевич ковыляет из спальни, где собрался прикорнуть часок.

— Да, да, квартира слушает!

— Здравствуй, мама!

Конечно, это Дима, так она и знала. Что бы там ни говорили, а телепатия существует.

— Здравствуй, Дима!

Павел Матвеевич стоит рядом, как-то полубоком к столику, точно телефонный разговор его интересует постольку-поскольку…

— У нас все по-прежнему, Дима. А у тебя как?

Губы Павла Матвеевича шевелятся, беззвучно повторяют: «А у тебя как?»

— В командировку? Когда?

«В командировку? когда?» — повторяют губы Павла Матвеевича, а вслух он говорит:

— Спроси, куда едет.

Елена Дмитриевна отмахивается от него рукой — не мешай! Он, прихрамывая, уходит в гостиную и тут же возвращается с папиросой во рту. Встает так же полубоком, чуть поодаль, как человек не первой важности, но и не совсем случайный. Елена Дмитриевна смеется; все лицо ее забавно сморщивается, становится ребячески молодым и беззащитным.

— Слушай, Дима, перестань глупить. Ты же взрослый человек.

— О чем он?

Она досадливо поводит локтем — не мешай, пожалуйста! Как будто он ей чем-то мешает; он и стоит-то чуть не на улице…

— А как же Вера? Она не будет против?

Слушает, и лицо ее тускнеет. Шестьдесят три года медленно возвращаются на него, как вышедшие на несколько секунд безнадежные квартиранты, которых никакими силами не прогнать… Павел Матвеевич хмурится; на правом виске его отчетливо и страшновато бьется под тонкой кожей вздувшийся бугорок. Он тянет руку к трубке — дай мне! Елена Дмитриевна поворачивается к нему спиной — вот упрямая! — он видит только коротко, подковкой подстриженные волосы, подкрашенные, но седина проступает…

— Не надо самолетом, Дима. Лучше поездом. А то я буду волноваться.

— Дай же мне!

Теперь уже локтем от него не отбиться. Елена Дмитриевна успевает сказать:

— У нас все в порядке, Дима. Тянем понемногу. Папа прихварывает, я ничего. Вот он хочет с тобой поговорить. Приезжай, мы ждем. До свиданья, — и прежде чем отдать трубку: — Ну, чего вот мешаешь? Все равно ничего путного не скажешь.

Павел Матвеевич, не отвечая, берет трубку, прикладывает к уху, прокашливается, как перед долгой речью.

— Дима, здравствуй.

— Здравствуй, папа! — слышит в ответ далекий голос.

— Дима, ты к нам собираешься?

Слушает, шевеля губами, кивая…

— Дима, сынок, у меня к тебе просьба. Привези мне, пожалуйста, одну селедку.

Елена Дмитриевна в сердцах плюет — тьфу ты! — и уходит в гостиную. Когда минуты через две, закончив разговор, он приходит туда же, она сидит в кресле и курит. У Павла Матвеевича озабоченный вид человека, давшего трудное поручение, но сомневающегося в его исходе. Он садится рядом в кресло и разжигает свою папиросу.

— Прилетит через неделю, — сообщает он так, точно она не в курсе дела, и только благодаря его переговорам удалось уточнить дату. — Надо рыбный пирог испечь.

— Ты мне скажи, пожалуйста, что за дурацкая манера вырывать трубку из рук, а потом говорить какую-то ерунду! Человек летит в командировку, хочет сэкономить пару дней, заглянуть к нам. Есть у него время развозить по стране селедку?

Павел Матвеевич дымит в потолок. Возможно, он даже не слушает; на худом породистом лице его выражение задумчивости — Дима, сынок…

— Дима, сынок! — вырывается у него вслух.

Елена Дмитриевна умолкает.

Они сидят, курят в тишине большой квартиры, где когда-то и пятерым не было тесно; настенные часы молчат, телевизор стоит с погашенным экраном, пианино закрыто…

Елена Дмитриевна задумалась над звонком Димы. Конечно, хорошо, что он приедет, это такая радость, но Вера болезненно относится к его заездам домой, опять ему достанется, — странная все-таки женщина, откуда такая недоброжелательность, невозможно ее понять, ведь ничего же не просят у Димы, не вмешиваются в их жизнь…

Павел Матвеевич вдруг громко говорит:

— Опять Ленька давно не пишет. Опять у него неладно. Надо дать телеграмму.

— Какая ерунда! На прошлой неделе было письмо.

— Почему мне не показала?

— Я тебе читала. Ты сам читал.

Но пока не увидит конверт с почтовым штемпелем, не успокоится. «Действительно, шесть дней назад…» — «Ну, убедился?»