Дверь ловушки

Уинифред Уокер некоторые вещи понимала довольно ясно. Она понимала: когда человека посадили за решетку, значит, он в тюрьме. Брак для нее был тюрьмой.

Тюрьмой он был и для ее мужа Хью Уокера, как тот убедился. Но он так и не понял причины. Было бы лучше, если бы он понял, тогда, по крайней мере, он нашел бы себя. Но этого не случилось. После женитьбы пять или шесть лет промелькнули, как мелькают на стене тени качаемых ветром деревьев. Он находился в подавленном, одурманенном состоянии. Каждый день он утром и вечером видел свою жену. Иногда что-то пробуждалось в нем, и он целовал ее. Родилось трое детей. Он преподавал математику в маленьком захолустном колледже в Юнион-вэлли, штата Иллинойс, и ждал.

Чего же? Он начал спрашивать себя об этом. Сперва этот вопрос доходил до него смутно, как эхо. Потом стал звучать настойчиво. «Я требую ответа! казалось, говорил вопрос. — Довольно дурачиться. Ты должен уделять мне внимание!»

Хью ходил по улицам иллинойсского городка.

— Да, я женат. У меня дети, — бормотал он.

Он возвращался домой. Ему не приходилось жить только на жалованье от преподавания в колледже, и поэтому дом у него был довольно просторный и хорошо обставленный. В доме жила негритянка, ходившая за детьми, и другая, исполнявшая всю хозяйственную работу. Одна из этих женщин имела привычку тихонько мурлыкать нежные негритянские песенки. Иногда Хью останавливался у входа в дом и прислушивался. Сквозь стеклянную дверь ему была видна комната, где находилась его семья. Двое детей играли в кубики на полу. Жена шила. Старуха негритянка сидела в качалке, держа на руках младшего ребенка, совсем еще малютку. Вся комната, казалось, была зачарована ее пением. Хью тоже поддавался чарам. Он безмолвно ждал. Голос уносил его куда-то, в далекие леса, растущие вокруг болот. В его мыслях не было ничего определенного. Он много дал бы за то, чтобы быть в состоянии думать определенно.

Он входил в дом.

«Вот я и пришел, — казалось, говорило его сознание, — вот я и пришел. Это мой дом, это мои дети».

Он смотрел на жену. Со времени замужества она несколько располнела. «Быть может, это сказывается материнство, она родила троих детей», — думал он.

Старуха певунья уходила и уносила с собой ребенка, У Хью с Уинифред начинался отрывочный разговор.

— Как ты себя чувствуешь сегодня, милый? — спрашивала она.

— Хорошо, — отвечал он.

Если дети были увлечены игрой, нить его мыслей не разрывались. Жена никогда не разрывала ее так, как это делали дети, когда подбегали к нему и начинали дергать его и тянуть за полы. По вечерам, после того как детей укладывали спать, ничто уже не нарушало целости той скорлупы, в которой жил Хью.

Иногда приходил кто-нибудь из его собратьев по колледжу с женой, или же он и Уинифред шли к соседям. Разговаривали. Даже когда он оставался вдвоем с Уинифред, не обходилось без разговоров.

— Что-то у нас ставни разболтались, — говорила она.

Дом был старый, с зелеными ставнями. Эти ставни постоянно расшатывались и по ночам болтались на петлях взад и вперед, сильно хлопая о стены.

Хью отвечал, что позовет плотника. Затем его ум ускользал к своей обычной игре, вне присутствия жены, вне дома, в другой сфере. «Я — дом, и мои ставни разболтались», — говорило его сознание. Он видел себя живым существом, которое заключено в скорлупу и пытается пробиться наружу. Чтобы избежать отвлекающего от мыслей разговора, он брал книгу и притворялся, что читает. Когда жена тоже начинала читать, он наблюдал за ней внимательно, упорно. Нос у нее такой-то, а глаза такие-то. У нее был свой привычный жест: когда она бывала поглощена страницами книги, ее рука тянулась к щеке, касалась ее и затем опять опускалась. Волосы у нее были не совсем в порядке. Со времени замужества и появления детей она перестала следить за собой. Когда она читала, ее тело оседало в кресле, точно мешок. Она была из тех, чья песенка уже спета.

Ум Хью занят был только фигурой жены, но, в сущности, не касался женщины, сидевшей подле него. Так было и с детьми. Иногда, на одно мгновение, они становились для него живыми существами, такими же живыми, как его собственное тело. Потом на долгие промежутки времени они как будто отодвигались вдаль, как напевающий голос няни-негритянки.

Как ни странно, негритянка всегда была для него чем-то действительно существующим. Он чувствовал между собой и ею какое-то взаимное понимание. Она была вне его жизни. Он мог смотреть на нее, как смотрят на дерево. Иногда вечером, когда няня уводила детей наверх и укладывала их спать, а он сидел с книгой в руках, притворяясь, что читает, старуха негритянка тихо проходила через комнату, направляясь в кухню. Она смотрела не на Уинифред, а на Хью. Он как будто подмечал какую-то странную нежность во взгляде ее старых глаз. «Я понимаю тебя, сын мой!» — казалось, говорили эти глаза.