Два рассказа бывшего курсанта

Владимир Дроздов

ДВА РАССКАЗА БЫВШЕГО КУРСАНТА

авт.сб. "Над Миусом"

1. ПУСТЬ МЕДВЕДИ ЛЕТАЮТ

Конечно, теперь чуть ли не все летчики имеют высшее образование-диплом инженера. А в тридцатых годах кое у кого за душой даже школы-семилетки не было.

Однако и тогда уже становилось ясно: одного могучего здоровья пилоту мало. И вот среди студентов-комсомольцев провели набор в летчики. Я попал в школу пилотов имени Пролетариата Донбасса с первого курса университета. Но кое-кто из моих будущих однокашников-со второго или третьего. А Чернов - в свои двадцать шесть лет-даже с четвертого курса института.

Перед началом Занятий нам объяснили, что мы являемся для авиации очень ценными кадрами (это слово было тогда в большом ходу). Поэтому нас будут терпеливо и внимательно учить летать. Никого не станут отчислять по неуспеваемости.

Тут начальник школы улыбнулся и спросил:

- Знаете старую пословицу: если зайца долго бить, он спички зажигать научится?

Мы засмеялись, закричали:

- Знаем,знаем!

И он продолжал все так же весело:

- Ну, вас, конечно, никто бить не собирается, здесь своя поговорка: и медведи летают! Это значит, что те, кто получше окончит школу, попадут в истребительную авиацию, а кто похуже - ну, медведи - вторыми пилотами на тяжелые бомбардировщики.

Мы переглянулись. Уже знали: вторым пилотам разрешается держаться за штурвал только в воздухе, посадку им не доверяют. Нет, ни мне, ни моим друзьям не хотелось прослыть медведями. И действительно, первую учебную машину, знаменитого "кукурузника", наш выпуск освоил без потерь. Кое-кому из нас за отличные успехи даже повесили на рукав гимнастерки птицу-такую в то время носили настоящие летчики боевых частей.

Теперь-то всем ясно: "кукурузник" - простая в управлении машина. На нем, наверно, и впрямь можно научить летать филатовских медведей. Ездят же они на мотоциклах. Но это теперь. А тогда я ужасно гордился птицей всерьез ощущал себя настоящим летчиком.

И вот впервые сел в кабину "эр-первого", боевого самолета, совсем недавно снятого с вооружения. Инструктор сказал:

- Ну что тебе объяснять, сам все знаешь-ты же летчик. Взлетай, только построже ногами держи.

И я взлетел. Набрал нужную высоту для первого разворота. И разворот сделал нормально. Конечно, радовался - все так хорошо получилось...

Но вдруг на самой простейшей прямой между разворотами "эр-первый" принялся рыскать носом из стороны в сторону. Я усердно боролся с этим виляньем самолета, нажимая на ножные педали. Увы, ничего не выходило.

Казалось, машина внезапно взбесилась, вышла из подчинения. И тут я услышал в наушниках тихий смех.

И понял: инструктор помогал мне при взлете, а теперь, на менее ответственном участке полета, бросил управление.

Конечно, с меня соскочило все мое школярское зазнайство. И мне понадобилось еще шестьдесят провозных полетов с инструктором, прежде чем я смог вылететь самостоятельно. Но у Леши Семенова вылет состоялся всего лишь после сорока семи полетов с инструктором.

И Коле Тарасову потребовалось только пятьдесят четыре. .. А вот Чернову дали двести шестьдесят семь, однако выпустить его одного так и не решились.

Опять же поначалу мы только хохотали. Очень уж уморительно залезал Чернов в кабину: неловко оскользаясь на плоскости, умудряясь застревать носком сапога между расчалками... А когда наконец оказывался на сиденье, лицо его как-то странно менялось. Может быть, он боялся? Все знали, что, в отличие от учебной машины, "эр-первый" не прощает летчику ни малейшей ошибки.

Целиком деревянный (даже стойки и ось шасси, даже сами колеса), он был хрупок. На посадку следовало заходить строго в плоскости ветра. Садиться хотя бы при крохотном боковом дуновении было равносильно самоубийству "эр-первый" не выносил сноса. Шасси немедленно складывалось под фюзеляж, и машина принималась кувыркаться через голову, на глазах разламываясь в щепки. И при разбеге на взлете вплоть до отрыва от земли надо было во что бы то ни стало удерживать самолет на идеальной прямой. Даже небольшой отворот в сторону грозил катастрофой. А все-таки никого из курсантов не отчисляли - возили, что называется, до победы.

Инструктор еще только подавал Чернову команду:

"Выруливай!" - как уж нелепо перекашивался, уходил на сторону рот Чернова, закатывались, даже полузакрывались его глаза, нос и подбородок задирались кверху.

Чернов переставал видеть и слышать - впадал в какой-то транс. Правда, при этом он не забывал брать ручку управления и прямо-таки бульдожьей хваткой вцеплялся в сектор газа. Рывком Чернов толкал его вперед. Конечно, мотор не выдерживал грубости - захлебывался, глох.

Инструктор изощрялся в весьма нелестных выражениях.

Л нам, сопровождающим у крыла, приходилось снова и снова дергать за винт - в десятый, в двадцатый раз заводить мотор.