Душа светлеет в месяц ясный…

Устойчив и ароматен воздух русской жизни в сибирском городке Канске.

Требует на вечернее покаяние голосистый колокол Троицкого собора.

Зимнее солнце в холмах. Церковь розовеет багрянцем. Густеет воздух в степи за городком.

С колокольни — вольный простор.

Золоченые кресты на маковках собора, с прорезью внутри, малиновой медью светятся в закатных лучах солнца.

Солнце медлит за горизонт. Висит малиновым шаром в далеких холмах.

Стихает благовест к вечерне. И малиновые лучи за холмами гаснут. И густеет голубизна небосклона.

Тепло и тихо.

Ныне зима набаловалась теплом. Не случилось и крещенских морозов для сибирских рек. Не потрескивал, не ломался лёд.

И далёкие на востоке свинцовые тучи, густая фиолетовость севера, предполагали переломиться погоде.

Кладка церковной ограды из рыжего кирпича. Решетка вороненого железа по-христиански прокована. Окружные кузнецы так не куют. И местные каменщики так не кладут. Подряд брала монастырская артель из далёкого Ярмарочного села на Енисее. Там и кузнецов подряжали.

В юбилейный год Канск обрёл Триумфальную арку на правом берегу Кана у Братского перевоза. Канску в июне исполнилось 375 лет.

Подновили фасады церквей и зданий к юбилею. Отстроили на ново Соборную площадь. Вырубили все старые тополя для простору глаз.

Меркнут желтым светом окна изб на пустующих улицах. Жители вечеряют и домовничают, прибираются по хозяйству, поят и кормят скот.

Одни бродяги и нищие одиноко сычуют серыми кулями, одетые в веретье, на ребристых скамейках в пуньках автобусных остановок. Идти им в тепло некуда.

Время в Сибири скверное…

Гирляндой огней весело скользит по железной дороге, в степи у холмов курьерский, пронизывая водянистые голубеющие сумерки. Дремлет без дела частный извозчик в своём жигулевском экипаже, на Предмостной площади у Братского перевоза.

И душа отягощается нестерпимо от мыслей. Тяжелый взмах пурги случился вечером, еще засветло. И погода, будь она не ладная, надломилась.

Порывами понеслась по гололеду снежная крупа.

Жиденькой — молочной мутью наполнился воздух. Оттепели сиротской, как не бывало: явилась-таки желанная пурга! Соблазнила, вертихвостка молодого кума. А шуму-то сколько, пыли поднялось. На весь белый свет!

И не жди теперь от такого союза добра: спуталась кума с кумом после крещенской оттепели.

К ночи и вовсе, загремел, забухал в набирающей власть вьюге, железный лист на крыше богатого особняка, построенного на берегу Кана каким то богачом из «новых русских», напротив моего девятиэтажного дома. «Хижина» из рыжего кирпича поставлена на высоком берегу без царя в голове. Без земли и огорода. Нелепо. Как нелепа и вся современная жизнь.

За особняком крутой обрыв к реке. Дальше за руслом в сугробах, на другом берегу хутор связкой изб. Там летняя лодочная «спасательная станция».

От хутора рослый осинник тянется до протоки в сторону города. Жмется лесопосадка к высокой автодороге левобережья.

Зима. Пойма за хутором широкая, белая от снегов до едва заметных изб в черте города. Лежит эта пойма летним заливным лугом до «скотобойни» за протокой. В сумерках на «скотобойню» летают черным небесным «покрывалом» сотни ворон.

На скотобойне определено место для кормежки птиц. На задворках Мясокомбината из кирпичных красных корпусов. Под высоким, острожным забором, снег черен от свары черных галманов. Требуха убитых коров и свиней, коней и овечек вываливается для птиц тачками. Бычачьи яички и хвосты, варятся в котле рабочими шкуродёрки. Любители говяжьего желудка, варят для себя и рубец.

Платить оброк стае ворон — аспидным галманам на скотобойне, в известные часы суток — обязательная плата за покой уже более ста лет от жителей. Тыщами плодятся вороны в березовых лесах окружных гор.

Канск лежит в просторной долине, между высокими холмами. Окрестности богаты лесами и перелесками. Вороны плодятся в кронах рослых тополей общественных кладбищ.

На Троицу и Радуницу черные птицы покидают кладбищенские кущи и зычно галманят в березовых колках сторонкой от многолюдья.

В такие дни, стерва птица, и на скотобойню не летает. Пищи хватает поминальной, оставленной людьми на могилках умерших родственников.

Воробьям в людные праздники на кладбищах раздолье от безопасного соседства с народом. Уж резвятся! И порхают, и чирикают, и пересыпаются стайками от креста к кресту, на раины и березки над могилками, аки «души умерших беззаботных поэтов».

С Абанской горы в город приносится отдёрным ветром песок и пыльная кладбищинская глина от куч из разрытой ямами земли — загодя заготовленных могил экскаватором-"петушком". Мор людской за последние годы в Канске велик. И могилы наступают с востока плотно и густо. Рыдать хочется…

Переломилась погода. И потерялись водянистые сумерки в снежной наваристой кутье. Железная дорога угадывается теперь по далёкому и мощному гулу магистральных проводов, по глухому перестуку колёс грузовых поездов на стыках рельсов.

Едва приметны теперь и связки дворовых изб «Китайского огородника» за широкой поймой в черте города.