Думать / Классифицировать

Если попробовать определить то, что я пытаюсь делать с тех пор как начал писать, мне сразу представляется следующее: у меня нет двух похожих книг; я ни разу не старался повторить в последующей книге формулу, построение или манеру письма, которые были выработаны в предыдущей.

Это систематическое непостоянство не раз сбивало с толку некоторых критиков, озабоченных найти в книгах авторский «почерк» и, вне всякого сомнения, обескураживало кое-кого из читателей. Этим непостоянством я обязан определенной репутации, представляющей меня чуть ли не компьютером, эдакой машиной по производству текстов. Со своей стороны, я бы предпочел сравнение с крестьянином, который обрабатывает разные поля; на одном он выращивает свеклу, на другом — люцерну, на третьем — кукурузу и т. п. Точно так же написанные мною книги связаны с четырьмя различными областями, с четырьмя способами постижения, которые, возможно, в конце концов ставят один и тот же вопрос, но задают его с различных позиций, соответствующих, на мой взгляд, разным видам литературной работы.

Первый из этих способов постижения можно назвать «социологическим»: как смотреть на повседневность? — он дал жизнь таким текстам, как «Вещи», «Простые пространства», «Попытка описания некоторых парижских мест», и стал импульсом для сотрудничества в коллективе журнала «Общее дело», объединенного вокруг Жана Дювиньё и Поля Вирильё. Второй — носит автобиографический характер: «W, или Воспоминание детства», «Темная лавка», «Я помню», «Места, где я спал» и т. д. Третий, игровой, отражает мою склонность к ограничениям, рекордам, «гаммам», а также отсылает к работе, идею и приемы которой мне подсказали исследования УЛИПО[2]: палиндромы, липограммы, панграммы, анаграммы, изограммы, акростихи, кроссворды, и т. д. И, наконец, четвертый относится к романическим историям, он выявляет мое пристрастие к приключениям и перипетиям, мое желание писать книги, которые читались бы с упоением, лежа на диване; «Жизнь способ употребления»— типичный тому пример.

Это разделение несколько произвольно, оно могло бы быть менее категоричным: наверное, ни в одной книге мне не удалось избежать некоей автобиографической маркировки (например, в текущую главу вставляется аллюзия на событие, происшедшее со мной в тот же день); ни одна моя книга не обходится и без того, чтобы я не обратился — пусть даже чисто символически — к тем или иным ограничениям и структурам УЛИПО, даже если вышеупомянутые структуры и ограничения меня совершенно ни в чем не ограничивают.

За этими четырьмя полюсами, определяющими четыре направления моей работы, — окружающий меня мир, моя собственная история, язык, вымысел, — мои писательские устремления, как мне представляется, могли бы свестись к следующей установке: пройти всю современную литературу, причем без ощущения, что идешь в обратную сторону и шагаешь по своим собственным следам, а еще написать все, что сегодняшний человек способен написать: книги толстые и тонкие, романы и поэмы, драмы, оперные либретто, детективы, романы приключенческие и фантастические, сериалы, книги для детей…

Мне всегда неловко говорить о своей работе абстрактно, теоретически; даже если то, что я делаю, кажется результатом уже давно продуманной программы, долгосрочного проекта, мне представляется, что я обретаю — и испытываю — свое движение по ходу и на ходу: последовательность моих книг рождает во мне порой успокаивающее, порой неспокойное ощущение (поскольку оно всегда связано с «книгой грядущей», с незавершенностью, указывающей на невысказываемость, к чему, впрочем, безнадежно сводится всякое желание писать), ощущение того, что они проходят путь, организуют пространство, отмечают маршрут на ощупь, описывают пункт за пунктом все стадии поисков, относительно которых я не смог бы ответить «зачем», но могу лишь пояснить «как»: я смутно чувствую, что написанные мною книги, обретая свой смысл, вписываются в общий образ литературы, который я сам для себя и создаю, но мне никогда не удастся зафиксировать этот образ в точности, он для меня — нечто запредельное письму, некий вопрос «почему я пишу», на который я способен ответить лишь тем, что пишу, беспрестанно откладывая тот самый миг, когда — при прерывании письма — этот образ станет зримым подобно неминуемо разгадываемой головоломке.

Проходя перед домом, в котором я живу, я могу сказать «я живу здесь» или, точнее, «я живу на втором этаже, в глубине двора», а если мне захочется придать своему утверждению более официальный характер, то я могу сказать «я живу в глубине двора, вход С, дверь напротив».

Находясь на своей улице, я могу сказать «я живу там, в тринадцатом», или «я живу в доме номер 13», или «я живу на другом конце улицы», или «я живу рядом с пиццерией».