Дуэт из «Пиковой дамы»

Случилась эта поездка неожиданно. Очистив котелок с супом, Николаев уселся за маленький, сколоченный из тесаных жердей стол у окна. Он вытащил пистолет и, не торопясь, начал его разбирать. В полутемной землянке никого больше не было. Другие три офицера связи находились в разгоне, и Николаев наверняка мог рассчитывать, что его хоть на время оставят в покое. Вряд ли кому-нибудь в штабе дивизии мог понадобиться еще один посыльный в этот поздний час зимнего дня.

Поэтому Николаев и принялся чистить свое личное оружие.

Надо сказать, у каждого из четырех лейтенантов, обитавших в землянке на склоне занесенного снегом оврага, было свое излюбленное занятие, которому он предавался в часы досуга. Высокий, широкий в плечах, плотный Гаврилов, ни днем ни ночью не снимавший с головы шапки-ушанки, писал, например, письма. С хмурым видом усаживался он за стол и строчил их по нескольку штук подряд. Кому он писал, никто не знал, потому что сам он никогда писем не получал. Чернявый Колчин, когда не его черед был идти с пакетом или с поручением, обычно спал. Он мог проспать очень много, но от этого нисколько не терял обычной своей живости. Когда бы его не разбудили, он имел свежий и довольный вид слегка вздремнувшего человека. Растягивая в невольной улыбке полные розовые губы, весело ругаясь, он быстро надевал шинель и туго подпоясывался широким офицерским ремнем. Наконец четвертый из обитателей землянки, низенький, остроносый Черенец, в свободное время читал уставы. Он укладывался на нары, вытаскивал потрепанный устав караульной службы и в сотый раз начинал его перечитывать. Когда ему встречалось что-нибудь заслуживающее особого внимания, он поднимал палец и прочитывал это место вслух.

Итак, Николаев принялся возиться с пистолетом. Однако, разобрав его, он обнаружил, что тем временем в землянке стало совсем темно. Тусклый, туманный февральский день перешел в сумерки, и небольшое квадратное оконце землянки, пропускавшее не так уж много света, теперь едва серело в полумраке.

Мурлыча себе под нос какой-то незатейливый мотив, Николаев зажег «молнию» — так иронически называли офицеры свой осветительный прибор. «Молния» — на самом деле была не что иное, как пустая сорокапятимиллиметровая латунная гильза от снаряда, в которую наливали керосин. В верхней сплющенной части ее торчал край фитиля из сложенного в несколько раз куска портянки. Он горел дымным, красным пламенем, от которого в носу осаждались целые пласты черной сажи. Устроив себе освещение, Николаев, наконец, смог приступить к чистке пистолета, что доставляло ему всегда большое удовольствие.

Но тут-то ему и помешали. Раздался стук в дверь, заколебалась прикрывавшая вход зеленая плац-палатка, и глазам лейтенанта предстал высокий, долговязый ефрейтор Бочка. Он был невероятно худ, и поэтому над ним вечно подшучивал весь комендантский взвод. Сам он довольно болезненно переносил грубоватые солдатские остроты. При всяком удобном случае Бочка старался доказать, что он не всегда был таким худым и только на фронте этак с ним приключилось.

Войдя в землянку и остановившись перед Николаевым, Бочка мрачно доложил, что лейтенанта требует начальник штаба. Лейтенант вздохнул.

— Что у них там такое?

Бочка качнул головой и коротко ответил:

— Не знаю, товарищ лейтенант.

Лейтенант хотел спросить еще что-то, однако с сомнением посмотрел на Бочку и промолчал.

— Хорошо. Можете идти, — сказал он.

Бочка, сгибаясь в три погибели, вышел.

Чертыхнувшись, лейтенант принялся быстро собирать наполовину вычищенный пистолет. Он оделся, повесил через плечо планшет, снял с двери плащ-палатку, скатал ее и сунул под мышку. Наконец он потушил «молнию», вышел вон, закрыл дверь и подпер ее снаружи поленом. Последнее означало, что хозяев нет и дом пуст.

Через час он уже шел по занесенной снегом, укатанной полозьями дороге, которая вела от штаба дивизии к главной магистрали. В кармане шинели у него лежал продовольственный аттестат — волшебный документ, придуманный интендантами, о котором можно с уверенностью сказать, что он происходил по прямой линии от скатерти-самобранки. С помощью этой бумаги лейтенант мог есть и пить в любой воинской части, куда бы его ни забросила судьба.

Лейтенант торопился. Его направили в соседнюю дивизию. Туда надо было прибыть завтра не позднее двенадцати часов дня.

Он шел быстро и, наконец, выбрался на главную дорогу. Но что это была за дорога, надо сказать особо.