Дружеские поминки

Недавно чествовалось в Германии пятидесятилетие со дня смерти одного великого музыканта XIX века. Но дело Германией не ограничилось. Нашлись услужливые люди и у нас, которым потребовалось заявить в публике разные свои добродетели, примерное усердие, пламенную любовь к покойному великому человеку, глубокие познания, неподкупное правдолюбие. На этом основании эти люди принялись первым делом срамить остальных соотечественников, нас — русских, за нашу апатию, непочитание талантов, отсталость от остальной Европы. И все это было бы превосходно, если б увенчалось успехом. Но в том-то и беда, что хотеть и гарцовать — это одно, а делать дело совсем другое. Наши усердники разыграли только сцену из басни Крылова:

«Хотя услуга нам при нужде дорога, но за нее не всяк умеет взяться…» «Шел в комнату, попал в другую», сказано также в «Горе от ума».

А попасть не в ту комнату, это иной раз очень худо. Так случилось именно нынче у нас.

«Пустынник» басни — был великий, знаменитый композитор Шуман, друзья у него оказались теперь среди русских, не один услужливый медведь, а целых два: г. Иванов и г. Коптяев. Оба по профессии — музыкальные критики, покуда, к сожалению, еще очень мало знаменитые.

Оба они припасли не по одному камню, как в басне, а по целой дюжине для своего обожаемого друга («для милого дружка сережка из ушка») и бомбардировали ими этого друга на расстоянии нескольких столбцов «Нового времени» и др., и с таким усердием, что им явно необходимейшая потребность была — так угостить приятеля, чтоб «Мишин друг лежать надолго там остался».

Один из друзей, впрочем, не главный, не сам Иванов, а всегдашний его подручный, г. Коптяев, для начала заявляет, что «несомненно, Шуман явился на свет без больших музыкальных задатков…» «Шуману, — говорит он, — был свойственен дух изящного, но он проявился прежде всего в литературной- области. Не он ли писал драмы из жизни разбойников? Когда же появляется первый интерес к музыке, Шуман обращается не к композиции, а к фортепиано…» Патрон же г. Коптяева, г. Иванов, замечает, что только «имея на плечах 20 лет, Шуман начал заниматься музыкой специально…» Но ведь все это фальшь и неправда. Бедные усердные друзья! Они еще никогда не слыхали, что Шуман еще с семи лет стал проявлять признаки большой музыкальной способности и что уже спустя немного лет его учитель органист Кунч объявил родителям Шумана, что его ученик может теперь уже сам заниматься.

Впоследствии Шуман заявил Кунчу в письме свою глубокую благодарность за то, что он первый увидел и отгадал музыкальную способность его, Шумана, тогда еще маленького мальчика. «Комедии с разбойниками» пошли у Шумана гораздо позже музыки. Музыку Шуман сочинял тогда один, сам с собою, без всякой чужой помощи, страстно любил фантазировать на фортепиано, хотя еще не знал никаких музыкальных грамматик. Маленькие темцы сочинялись им, когда ему было 7–8 лет. Даже в такое раннее время он пробовал рисовать в музыке характеры, личности, движения и физиономии своих маленьких школьных товарищей.

Девяти лет Шуман восхищался концертными сочинениями знаменитого тогда пианиста Мошелеса; двенадцати — он знал уже много классической музыки и сам усердно сочинял хоры с оркестром, возбуждая удивление и симпатии знакомых как своими молодыми сочинениями, так и отличной фортепианной игрой. Вот как хороши сведения «русских друзей».

Но их усердие идет чем дальше, тем лучше.

Клара Вик, знаменитая германская пианистка, впоследствии жена Шумана, еще молодой девушкой возбуждала энтузиазм Шумана своим талантом и необычайною музыкальностью. «Друзья» объявляют, что она была в художественном отношении личность совершенно ничтожная, играла на фортепиано, «как всякая барышня» — это г. Иванов слышал, как он рассказывает, 30 лет тому назад, от одного старинного фортепианного учителя в Москве, Дюбюка, а позже — от самого Листа. Что мог говорить или не говорить г. Иванову московский фортепианный учитель, — по словам г. Иванова, «вообще забросивший» фортепиано, того мы не знаем; но что касается до Листа, то положительно не знаешь, кому следует верить: г. Иванову или самому Листу? Верить хочется, конечно, никому другому, кроме г. Иванова, а все-таки был ведь и Лист на свете.

Лист говорил, и много раз, в печати, как уважал и ценил талант. Клары Шуман. Он посвятил ей в 1855 году целую отдельную статью, полную энтузиазма и удивления; он называет ее «великой художницей» и говорит, что летописи музыки будут всегда-всегда поминать эти два музыкальных таланта нераздельно, — так много они создали вместе и один для другого; над их головами, этой «бессмертной пары», должна блистать одна звезда.