Другая жизнь

Полагаю, театр возник и упрямо существует, как напоминание человеку о другой жизни. Узнаваемой нами в пограничные минуты бытия.

Когда всякий задается «проклятыми» сущностными вопросами: «И что ЭТО было? И – зачем ЭТО было? И – куда ЭТО все девается?..»

В такие минуты нас вдруг осеняет, что эта самая другая жизнь и есть истинная.

«Более прекрасная и более благородная», по блаженной догадке изумительного артиста Федора Шаляпина.

Мне сильно повезло (вслед за Шаляпиным!) обнаружить мою настоящую другую жизнь: мой театр, мои пьесы, мой крохотный клочок пространства в этом мире,

на котором достанет места для всех.

Эксцентрическая комедия

Действуют:

Оличка

Кошкин Лев Николаевич

Электромонтер

Туся

Федор

Длинный

Пониже

Константин

Темно. Как до создания мира. Впрочем, совершенной тьмы не было и до.

Что-то было даже тогда, когда ничего не было: какая-то луна и еще свет с какого-нибудь непостижимого боку – то ли левого, то ли правого…

Нетрезвый мужской голос (то снижаясь, то вырастая, с явными переживаниями). …Видишь ли, Туся, я был…

Трезвый женский. Федя, идем, я тебя, как человека…

Нетрезвый. Эх, кем я только не был!

Трезвый. Разве я говорю, что не был? Я говорю, что идем!

Нетрезвый. Эх, был я весь, как запущенный в доску сад! Был я весь на женщин и зелие падкий!

Трезвый. Я тебе таких женщин покажу, Федя, ты у меня так упадешь, что вставать потом сам не захочешь!

Нетрезвый (с болью). Ту-ся! Сергей Александрович Есенин!

Трезвый. Не оправдывайся!

Нетрезвый. Сережа Есенин, великий поэт земли русской родом из Рязани! Эх, разонравилось петь и плясать, и терять свою жизнь без оглядки!

Трезвый. Тяжело же держать тебя, Федя! Мне уже не двадцать лет, а уже слава Богу – понял?

Нетрезвый. Поступь нежная у тебя и очень нежный стан…

Трезвый. Дурак ты.

Нетрезвый. Но если бы знала ты сердцем своим упорным…

Трезвый. Да тяжело же мне, говорю!

Нетрезвый. Не знаешь, да?

Трезвый. Вот, за столб держись, образина!

Нетрезвый. Ничего ты не знаешь! Э-эх, никогда не узнаешь, Туся!

Трезвый. Ты зато у меня много знаешь, баранья башка!

Нетрезвый. Потому что у тебя сердце упорное… огнеупорное…водонапорное, Туся!..

Пахнуло ветерком. Вверху, на столбе помигал и зажегся фонарь, осветил высохший – должно быть, давно – фонтан. Бортик пощерблен и замшел. Посреди позеленевшая от времени статуя журавля. Стоит себе без устали на одной ноге! Клюв обломан – то ли людьми, то ли временем, то ли сам по себе отпал. И вместо клюва из журавлиного горлышка растет поржавевшая трубка. От сухого источника лучами расходятся три аллеи. По одну сторону фонтана – Оличка и Кошкин, самозабвенно целуются. По другую – Федор всеми руками держится за столб, как за жизнь. Под спину его поддерживает суровая женщина Туся. Поза у Федора нереальная: столб неким образом промеж ног, а ноги впереди. И сам он весь как есть, в противоборстве с земным притяжением, собственной поэтической тоской и женщиной Тусей. И еще: интригующей тенью – то бесшумно скользя, то замирая – нам в душу косвенным образом забирается мужской силуэт. Влюбленным его не видно. Потому что они, счастливые, к нему спинами. А мы все видим…