Другой Хайям

Хочется поблагодарить всех, кто своим трудом, благотворительностью или иным образом поспособствовал воплощению этого проекта, и выразить особую признательность Яне Цой за тонкие советы, критические замечания, духовную поддержку и кропотливый редакторский труд на всех этапах работы.

Большое спасибо Илье Павлову, Денису Аранову, Борису Еловскому, Дмитрию Бузылеву, Елене Камазовой.

Юлий Аранов

«Другой Хайям» зачинает книжную серию «Метафизическая поэзия» издательской группы «Традиция».

Старая истина гласит, что мир – это зеркало, которое отражает смотрящего.

И если смотрящий меняется, то и мир становится «другим».

Таким же образом и читатель нашего времени делает «другим» Хайяма.

Поэта, который вне времени…

В предисловии к этой книге хотелось бы сказать несколько слов о причинах, побудивших меня взяться за перевод стихов Омара Хайяма, несмотря на то что они не раз уже переводились на русский язык. Почти в каждом доме можно найти одно из многочисленных подарочных изданий его четверостиший, как всеми любимую поваренную книгу «О вкусной и здоровой пище» – они радуют глаз, всегда под рукой, но редко когда открываются. Хайям, однако, заслуживает большего внимания. Кажущаяся простота его поэзии скрывает целый мир искусно переплетенных концепций и образов, порой крайне провокационных и противоречивых. В некотором смысле Хайяма можно даже назвать авангардистом, предлагающим миру удивительно современный и в тоже время коренящийся в далекой древности взгляд на человеческие проблемы и способы их решения. В конце концов, всех авангардистов объединяет то, что, пытаясь найти выход из тупиков застывшей мысли и уделяя внимание скорее будоражащим сознание вопросам, чем успокаивающим ответам, они бросают вызов стереотипам массового сознания.

Чтобы снабдить русского читателя контекстом, который поможет оценить культурное значение Омара Хайяма, начну с того, что об этом поэте существуют диаметрально противоположные теории, спорящие друг с другом в культурном пространстве Западной Европы, в особенности Англии. Одни считают, что Хайям был гедонистом, эстетом, атеистом, подвергшим осмеянию религиозные верования и ханжество своих соотечественников. Другие утверждают, что он был суфийским мистиком, и что поэзия его пропитана суфийскими аллюзиями и аллегориями.

С тех пор как Хайям был впервые переведен на западные языки в середине XIX века Эдвардом Фицджеральдом, спор не утихал, но так и не стал достоянием широкой общественности, поскольку был интересен только узкому кругу ориенталистов и поэтов. Опуская детали этой полемики, скажу только, что в 1968 году в Англии был опубликован новый перевод Хайяма под названием The Original Rubaiyyat («Подлинный рубайят»), вызвавший довольно бурную реакцию среди почитателей персидского гения. Перевод был осуществлен Робертом Грейвсом и Омаром Али Шахом: первый был знаменитым английским поэтом и исследователем мифов, второй – носителем персидского языка и суфийским учителем.

Именно это издание и послужило основой книги, которую вы держите в руках.

С появлением перевода Грейвса и Шаха давний спор, казалось бы, потерявший свою актуальность, возобновился. Новая версия Хайяма породила провокационный импульс, который вызвал новый всплеск интереса к древнему поэту, что, по-видимому, и было целью мастерски организованного скандала. Вряд ли его можно считать случайностью, ведь именно в викторианской Англии, с легкой руки Эдварда Фицджеральда, началось победоносное шествие великого перса по культурам западноевропейских стран, включая Россию. Дух его свободолюбивой поэзии пришелся как никогда ко двору на всем евразийском континенте, что неудивительно: в конце XIX века, стряхнув с себя сон религиозного формализма и сентиментального моралистического философствования, западная цивилизация уже вступила в период декадентства, именуемый в Европе fin de siécle, а в России – Серебряным веком. Вполне естественно, что поклонники новых либеральных ценностей и свободного образа жизни предпочитали видеть в Хайяме жреца дионисийского культа (разумеется, в соответствии со своими представлениями о дионисийстве), убежденного эпикурейца, атеиста, циника или даже просто пьяницу-бунтаря: доминантные культурные процессы сформировали интерес к поэту и в тоже время обусловили восприятие его стихов.