Другой город

Я бродил вдоль шеренг книжных корешков в букинистическом магазине на Карловой улице и поглядывал сквозь стекло витрины наружу: там начался сильный снегопад, с книгой в руке я то смотрел на вихри снежинок, кружащиеся у стен храма Святого Сальвадора, то опять возвращался к книге, вдыхал ее запах, скользил взглядом по страницам, выхватывая отдельные обрывки фраз, – бессвязные, они сияли ослепительно и таинственно. Я никуда не торопился, я был рад, что нахожусь в помещении, где приятно пахнет старыми книгами, где тепло и тихо и слышен лишь шелест страниц, словно книги вздыхают, пробуждаясь ото сна, я был рад, что мне не надо идти в темноту и метель.

Я медленно вел палец по волнам корешков на полке, и вдруг он провалился в темную щель между толстым французским томом по политической экономии и книгой, на потертом корешке которой было написано: «Geburtshilfe bei Rind und Pferd».[1] На дне углубления палец уткнулся в необычайно нежный на ощупь корешок. Не без труда я извлек с полки книгу в переплете из фиолетового бархата, без названия и имени автора и тут же открыл ее: страницы были испещрены какими-то неведомыми буквами, я принялся машинально листать ее, задержался взглядом на завитках арабесок на форзаце, похожих на снежный вихрь за окном, потом закрыл книгу и сунул ее обратно между учеными трактатами, которые тем временем выдохнули и заняли освобожденное томиком место. Я было пошел дальше вдоль полок, но, поколебавшись, вернулся к книге в фиолетовом бархате, взялся за ее верхнюю часть и наполовину вытащил из ряда прочих корешков. Проще всего было бы снова поставить ее на место и заняться другими книгами, а затем шагнуть в снежную пургу, пойти по улице, вернуться домой. Ведь ничего не произошло, не о чем вспоминать, не о чем забывать. Но я вдруг понял, что букв, напечатанных в книге, нет ни в одном из существующих в нашем мире алфавитов. Еще можно было миновать щель, откуда маняще пахнуло на меня тревогой, и дать этому отверстию затянуться паутиной иных, постоянно обновляющихся смыслов. Такое со мной уже случалось; как и любой из нас, я много раз видел полуоткрытые двери в другой мир – в стылых коридорах чужих домов, в деревенских усадьбах, на городских окраинах. Граница нашего мира не так уж далеко, она не сливается с линией горизонта и не скрывается в неведомых глубинах, но неярко светится совсем рядом, в сумраке окраин нашего тесного пространства, краешком глаза мы постоянно видим этот другой мир, но не придаем этому значения. Мы неустанно бредем вдоль берега и вдоль опушки дремучего леса, нам кажется, что наши жесты рождены тем же единством, к которому принадлежат и эти заповедные пространства, и что эти жесты удивительным образом проясняют их темную жизнь, но при этом мы не слышим шума волн и звериных голосов, этого беспокойного сопровождения собственных слов (а возможно, и их потаенного источника), не замечаем сияния драгоценностей в неведомой стране закутков и, как правило, ни разу в жизни не сворачиваем с дороги. К каким золотым храмам в джунглях мы могли бы пробраться? С какими животными и чудовищами сразились бы в пути, на каких островах позабыли бы о своих планах и целях? Чарующий ли танец снежных призраков за окном, ироническая ли любовь к фатуму, возникшая после многих лет неудач, были тому причиной, но давний страх переступить границу дал о себе знать еле слышно, точно по обязанности, и тут же умолк, так что я достал книгу и снова раскрыл ее; я глядел на равнодушные буковки, округлые, но при этом усеянные острыми шипами, они были замкнутыми – или же стремились к замкнутости, они судорожно корчились и щетинились, некоторые из них точно пронзали острые клинья, загнанные снаружи в их нутро, некоторые, напротив, точно распухли и грозили лопнуть под напором неких распиравших их внутренних сил. Я заплатил за книгу, сунул ее в карман и вышел из магазина. Тем временем на улице стемнело, снежинки кружились в свете фонарей.