Другая жизнь

Проблема заключалась в том, что его часы оказались на руке Филиппа. Это произошло благодаря причудливой цепочке событий, которые привели к еще более странному финалу. Самые обычные электронные «Casio» стоимостью в 25 долларов, с подсветкой, стрелками, как у механического хронометра, и небольшим прямоугольным окошком внизу циферблата, где время размеренно пульсировало в такт черным цифрам. Орест купил их, почти не разглядывая, можно сказать, мимоходом. И купил совсем не для той цели, ради которой обычно покупают часы: поэтому ни их вид, ни количество будильников и прочих функций, которыми их нафаршировали азиаты, не имели ни малейшего значения. Только суть не в этом.

В том, что в итоге они оказались на руке Филиппа, а он — с лопатой в руках на его рыхло дышащей в осеннюю ночь могиле.

Орест вонзает лопату в мягкий холм недавно потревоженной земли. Налетающий порывами ветер о чем-то многоязыко шепчет лентами дешевых венков, сваленных у соседней могилы, и кружит замысловатый танец с изморосью в темном воздухе. Первая горсть земли падает в двух шагах от могилы и заставляет Ореста на секунду замереть — так неестественен и чужероден этот звук.

Спустя несколько минут он опять останавливается: мышцы, давно не знавшие физических нагрузок, молят о передышке, а травмированную в недавней аварии левую руку будто нанизали на раскаленный шампур от плеча до локтя. Повязка, на которой покоилась рука по дороге на кладбище, теперь валяется под грудой венков. Орест закуривает, думая о часах, находящихся всего в полутора метрах под его ногами, часах, черный ремешок которых сейчас охватывает мертвую кисть Филиппа. Он слышит шепот, придающий решимости идти дальше, он слышит шепот чисел, призывающих не останавливаться.

Отсыревшая сигарета тлеет медленно и неохотно, позволяя выиграть лишнюю минуту отдыха. Орест опирается здоровой рукой о древко лопаты, глядя на туман, подгоняемый ветром со стороны реки, протекающей рядом с кладбищем. Мглинка, кажется, так ее называют местные. Когда он пришел на кладбище, туман был едва заметен вдалеке, но теперь окутывает серовато-молочной дымкой кресты в тридцати шагах от него и плавает рваными клочьями у соседних могил. Глядя на него, трудно верить, что всего шесть ночей тому назад…

Да, именно тогда все и началось.

Филипп явился к нему, разбудив около трех часов ночи. Весь его облик свидетельствовал о чем-то таком, что даже сонному Оресту хватило секунды понять: ему совсем не хочется это выяснять. И хотя по здравому размышлению Филипп должен был сейчас находиться в своей постели в более чем пятистах километрах, Орест молча отстранился, впуская гостя.

Тот поплелся не снимая обуви в кухню; скрипнул табурет. Закрыв дверь квартиры, Орест последовал за ним. Филипп сидел за обеденным столом, обхватив голову руками, словно его мучила сильная головная боль. У ног — небольшая сумка, которую он вечно таскал за собой.

— Я пропал… — наконец произнес Филипп.

Орест разминает больную руку, отправляет щелчком окурок в сторону наползающего тумана и вновь принимается за работу. Ты пришел ко мне со своей бедой, дружище, и я принял тебя, поэтому твоя беда стала и моей. И теперь я раскапываю твою могилу в этом странном, Богом забытом городке, о котором девять дней назад мы с тобой даже не слыхали. А она стоит за моей спиной и наблюдает, насмешливо кривя свой зловонный рот. Она наблюдает…

Что-то шелестит у самого уха и быстро скрывается в сумраке, заставляя Ореста вздрогнуть. Похоже, летучая мышь. Он успевает заметить тень, скользнувшую по земле в свете аккумуляторного фонаря, закрепленного на грубом каменном кресте соседней могилы. Тот разгоняет темноту, неизменную сообщницу всех гробокопателей, выхватывая рваный овал земли, ровно такой, какой необходимо.

Ты пришел и я принял тебя, поэтому сейчас мы оба здесь. Но тебе уже все равно, твою душу сожрали числа…

— Давно во Львове?

Филипп какое-то время смотрел на Ореста, будто не понимая, о чем речь, затем медленно поднялся, стянул куртку.

— Только что, на попутках. Иначе не мог, на вокзале… — и вдруг заплакал. Смотреть на это было крайне неприятно: мелко трясущееся, ставшее вмиг бардовым полное лицо с мокрыми дорожками слез. Орест на секунду испытал отвращение. Однако теперь ему хотелось скорее разобраться, что вынудило Филиппа явиться к нему среди ночи, проделав длинный путь из Киева автостопом.

Все же он заставил себя сдержаться: так или иначе, теперь это лишь вопрос времени. Орест осторожно похлопал Филиппа по плечу, бормоча какую-то успокаивающую ерунду, усадил обратно, отнес куртку в прихожую.

— Я совершил огромную глупость, — чуть позднее и уже более спокойно сказал Филипп. — Взял то, что мне не принадлежало. Украл чужие деньги…

— О господи, но зачем?

— Не знаю, — Филипп медленно и, словно удивляясь, покачал головой. — Это как… минутное помрачение. И я жалею, господи, я так жалею о том, что сделал… Они убьют меня, если найдут. Я не знал, к кому еще пойти. Прости, я завтра уеду. Мне просто было необходимо…