Драйв

Потом, оказавшись в номере мотеля, к северу от Финикса, привалившись спиной к стене и глядя на лужу крови, растекавшуюся по полу, Гонщик подумал, что, может быть, он свалял дурака. Скоро это станет ясно как день, но пока он еще не пришел в себя и смотрел на кровь, на луч закатного солнца в дверном проеме, слышал шум с трассы и чей-то плач за стеной.

Кровь натекала из ванной комнаты, где лежало тело той, что называла себя Бланш. Она уверяла, что родом была из Нового Орлеана, хотя, если не считать благоприобретенного южного акцента, больше смахивала на уроженку Восточного побережья — может, из Бенсонхерста, а может, из Бруклина. Плечи Бланш виднелись в дверях. Только головы не было. Гонщик помнил, что у нее не осталось головы.

Они занимали номер двести двенадцать, на втором этаже, рядом с трубой водостока. Красная кровавая лужа расползалась, огибая контуры тела Бланш, и медленно подбиралась к Гонщику, точно грозный перст судьбы. У него болела рука, и он знал, что боль теперь будет только нарастать.

Он задержал дыхание, прислушиваясь к воображаемому, но почти неизбежному вою полицейских сирен, топоту по лестнице, стуку в дверь…

Гонщик оглядел номер. У приоткрытой двери лежал труп долговязого мужчины, похоже — блондина. Как ни странно, крови возле него было немного. Наверное, кровь ждала того момента, когда его поднимут, повернут, и она сможет хлынуть сплошным потоком. А пока на его бледной коже играл отсвет неоновых реклам и автомобильных фар.

Второй труп лежал, застряв в окне ванной комнаты. Гонщик так и не смог спихнуть его с подоконника. У этого типа был дробовик. Кровь запеклась в ране на шее и застыла в раковине густым темным желе.

Гонщик по привычке брился опасной бритвой, доставшейся ему от отца. Каждый раз, обустраивая жилье, он первым делом раскладывал по местам свои вещи. Теперь его бритва лежала на раковине рядом с зубной щеткой и расческой.

Второго, который лежал у двери, он завалил из того самого дробовика, что выхватил у парня, лезшего в окно. «Ремингтон-870» с обрезанным стволом — пятнадцать дюймов или около того. Таким оружием пользовались на съемках одного закоса под «Бешеного Макса».^{3} Гонщик там подрабатывал. И мотал на ус.

Он сидел и ждал. Слушал. Ждал шагов, сирен, хлопанья дверей.

Вместо этого — капающая в душе вода. Женский плач в соседнем номере. И вдруг появилось что-то еще. Он услышал какой-то тихий странный звук…

Наконец — не сразу — Гонщик догадался: это его собственная рука, непроизвольно дергаясь, костяшками пальцев отбивает дробь по полу.

Звук замер. Рука перестала двигаться. Обвисла, словно не имела к нему никакого отношения, как ботинок, который был нужен, а потом износился, и пришлось выкинуть его на свалку. Гонщик попытался пошевелить пальцами. Никакой реакции.

Ладно, рукой он займется позже. Он посмотрел на дверной проем.

«А вдруг это все? — подумал Гонщик. — А вдруг больше никто не придет? Может быть, трех трупов достаточно?»

Гонщик чтением не увлекался, да и киноманом, по правде говоря, тоже не был. Когда-то, по молодости, ему нравилось «Придорожное заведение».^{4} Он никогда не смотрел фильмы, на съемках которых работал каскадером; зато порой, поболтавшись среди сценаристов — единственных ребят на съемочной площадке, кому, похоже, тоже нечем было заняться, — он читал книжку, легшую в основу сценария. Просто так — время скоротать.

Сейчас он читал одного ирландского автора, в чьей книжке главный герой жутко ругался с отцом, часто катался на велосипеде и изредка, для разнообразия, что-нибудь взрывал. Писатель недоверчиво косился с фотографии на обложке, будто его только что вытащили на свет как новую, неведомую доселе форму жизни. Гонщик раздобыл роман в букинистической лавке на Пико; трудно было сказать, что сильнее отдавало плесенью: свитер старушки — хозяйки магазинчика или ее книги. Или сама старушка. Порой от стариков так попахивает. Гонщик заплатил за книжку доллар и десять центов.

Не сказать чтобы у сценария было много общего с оригинальным текстом.