Дороги

Приходилось ли вам слушать пение жаворонка, парящего в безоблачном летнем небе? Послушайте, если представится такая возможность. И, наверное, он будет петь свою песню, как пел ее нам в далеком уже 41 году…

Шли первые тяжелые дни войны. После изнурительного двухдневного марша и отхода на новые позиции наша часть окопалась. Сильно нас потрепали немцы, многих бойцов мы недосчитались. Утреннее солнце ласково пригревало молодых солдат, клонило ко сну. Уже двое суток не было отдыха. Молодой политрук, как мог, подбадривал бойцов. Его юношеская, худая фигура мелькала то тут, то там на фоне зеленого поля. Лицо политрука осунулось и почернело, глаза выдавали его нечеловеческую усталость. Чувствовалось, что он подбадривает молодых ребят, превозмогая усталость из последних сил.

Томительно тянулось время в ожидании боя. Веки сами собой смыкались, пригретые лучами солнц. Раскаты дальнего боя слышались то справа, то слева от наших позиций. Сон и жажда валили с ног, но мы ждали боя. Но вот затихли звуки дальней канонады. В звенящей тишине мы услышали веселую и задорную песню жаворонка. Беззаботно и свободно в высоком голубом небе резвилась крохотная птичка, будто вовсе и не было войны! В пении птицы слышалось обращение ко всему живому, призыв к радости наслаждения жизнью. И, сразу забыв об усталости, запыленные, пропитанные потом бойцы вглядывались в небесную лазурь. Они искали взглядами маленького певца жизни.

Вдруг разом вздрогнула земля, расколотая разрывами вражеских мин. Дым, пыль, комья земли все мигом закрыло небо, солнце. Шквал разрывов ураганом пронесся по мирному, зеленому полю. Ветер гнал широкую, серо-черную полосу дыма. Она густой тенью затягивала изрытое разрывами поле. В ушах стоял нестерпимый звон, от гари и дыма во рту было противно кисло. Облако дыма, постепенно рассеиваясь и редея, уходило куда-то на север. Наступила звонкая зловещая тишина. Оглушенные канонадой и ослепшие от пороховой гари бойцы постепенно приходили в себя, оглядываясь кругом. Рядом со мной, наполовину засыпанный землей лежал молодой боец, мой ровесник. Голова его была не естественно запрокинута назад, широко открытые глаза удивленно глядели в голубое небо. Осколок мины прервал его жизнь в тот момент, когда он слушал пение жаворонка. Мертвые, широко открытые глаза, устремленные в голубое небо, как бы продолжали любоваться полетом птицы. Тонкая алая струйка крови медленно сползла с мертвого лица на воротник солдатской шинели… Много лет прошло с тех пор, а эта трагическая картина первых дней войны и сейчас перед моими глазами. И стоит мне только услышать пение жаворонка, я вновь мысленно возвращаюсь в июнь 1941 года…

Люди, во имя жизни на Земле, пусть пение птиц никогда не прервется звуками войны!

Призывался я 20 апреля 1941 кировским райвоенкоматом Москвы. Пока ехали в теплушках до части в Проскурове, успели все перезнакомиться. Я подружился с тремя одногодками-москвичами. Решили и в дальнейшем держаться вместе, помогать друг другу. Имена двоих из них я, к сожалению, забыл. А вот Володю Синицына я запомнил на всю жизнь.

Это был непревзойденный весельчак и балагур. Но выделялся он не только своей говорливостью, а еще и характерной фигурой. Мешковатый и неопрятный Володя часто получал за свою небрежность наряды вне очереди и другие армейские наказания. Толстый и неповоротливый он сосиской болтался на турнике, вызывая смех товарищей. При начальной военной подготовке нас частенько гоняли на кроссы и марш-броски с полной солдатской выкладкой.

Июнь в 41-м выдался жаркий. «Распустить ремешки. Приготовиться к бегу» — командует ротный. Бежать в тяжелых кирзовых сапогах, гимнастерке и каске десять километров по украинской степи невыносимо тяжело. Пот заливает глаза, увесистый ранец и шинель в скатку бьют по спине, во рту пересохло. Сержант прикрикивает: «Подтянуться, помочь отстающим!». А отстающий как всегда Синицын пыхтит, еле-еле передвигает заплетающимися ногами. Мне приходится вместе с другим красноармейцем подхватить товарища под руки и тащить его к финишу. Как только Володя почувствовал опору с двух сторон, он сразу обмяк. Мы из последних сил тащим Володю, проклиная его полноту и неуклюжесть.

Звучит команда «Шагом марш!». Не успели мы вытереть струящийся по лицам пот, как сержант командует — «Запевай!». В роте два запевалы — я и Синицын. Пересохшему горлу не до песен и мы упорно молчим. «Вахромеев, Синицын — запевай!» — кричит взбешенный сержант. Молчание… «Рота! Бегом ма-арш!» — следует команда. Шатаясь от усталости, мы неохотно опять начинаем бег. Но наша взяла — мы не запели!

Вернувшись в казарму, нас построили. Ротный перед строем объявил мне три наряда вне очереди за неповиновение. Затем такое же наказание получил и Володя. Пришлось нам с утра до вечера драить полы в казарме и мыть всю посуду после еды. Это было мое первое и последнее наказание за время службы. Дальше началась война…