Дом Застывших Часов

В кофейне дона Сальтеро на Данверс-Стрит сидели за кофе мистер Ньюболт и его сын.

— Мы так давно не виделись, Ричард! Как тебе жилось все эти годы?

Ричард вздохнул.

— Отец, я утонул еще в Датскую войну. Я был мертв эти пятнадцать лет.

Мистеру Ньюболту бросилось в глаза, каким холодным и бледным было лицо его сына, насколько холодными и бледными были его руки.

— Ну как же, сын. Я уже вспомнил. Все равно рад тебя видеть. Не пройдешься ли со мной до дома? Здесь менее пяти минут ходьбы, и дождь тебе кабыть не помеха.

— Ах, отец, — воскликнул Ричард, — я не могу пойти домой. Я никогда не смогу прийти домой. Разве вы не видите? Это все сон. Только лишь сон.

Мистер Ньюболт окинул взглядом кофейню дона Сальтеро: вокруг пили кофе и вели беседы самые необычные люди.

— Ну как же, сын, вижу.

Мистер Ньюболт проснулся в леденящей темноте и вспомнил, что умирает. Сорок лет он был самым известным и уважаемым звездочетом во всей Англии. Он выпустил сотни астрономических альманахов, заработал горы денег и уже давным-давно прочитал по звездам, что должен умереть в этом году и на этом месте. Он лежал в опрятной, душистой постели в верхних комнатах на Фрайдей-Стрит, где его проведывали старые лондонские друзья. «Сэр, как нынче ваше здоровье?», — справлялись они. В ответ мистер Ньюболт сетовал бы на холод в макушке и жар в печенках или, для разнообразия, наоборот. А они бы ему описывали, как в небесах, над недостроенным собором Святого Павла, собирались лучезарные небесные светила, чтобы отдать ему — их старому другу и поверенному — последние почести.

Одним из друзей, которые его тогда навестили, был очень известный еврей Венецианский и Амстердамский, самый выдающийся маг своего народа (люда, во многих делах находчивого). Его звали Трисмегист. Он не слыхал, что мистер Ньюболт при смерти и хотел просить его помощи в одном астрологическом или магическом деле громадной важности. Узнав, что опоздал, он стал причитать и колотить себя по лбу.

— Ах, — говорил он взволнованно, — я всю жизнь пренебрегал помощью ближнего своего. Я ходил в суете. И вот мне воздалось по праву.

Мистер Ньюболт взглянул на него.

— Ну что за околесица, Исаак. Зачем уж вы так библейски. Давайте выпьем мушкателю и живо придумаем, кто сможет вам помочь.

Так они и поступили. Но поскольку во всем лондонском Сити не было ни звездочетов, ни магов, которые бы иной раз не насмехались над ними и не называли бы одного мошенником, а другого — жидом-фигляром, и поскольку память на оскорбления у них обоих была отменной (хоть и подводила их во многом другом), скоро все варианты были отвергнуты.

— Парамур, — сказал мистер Ньюболт. — Он самый находчивый среди них.

— Парамур? Кто такой этот Парамур?

— Что ж, — начал мистер Ньюболт, — если честно, хорошего о нем сказать нечего, по крайней мере я ни о чем таком не слышал. Он лжец, прелюбодей, игрок и пьяница. Слывет атеистом, но мне он как-то признался, что некоторые сцены в Писании показались ему на столько оскорбительными и он так сильно разозлился на Господа, что богохульствовал, лишь бы ему досадить.

— Он не подходит, — отрезал Трисмегист.

— Ха! В каждом приходе в Сити найдутся женщины, которые считали, что Джон Парамур им не подходит. Они вскоре поняли свою ошибку. И я тоже. Ведь когда он пришел ко мне впервые, я поклялся, что не возьму его в ученики, а теперь, видите ли, я научил его всему, что знаю. А еще я обещал не давать ему в долг. Но все равно, мил мне этот негодяй. И не спрашивайте, почему. Сам не знаю. Справьтесь о Парамуре в доме на Ганпаудер-Элли, что возле Шу-Лейн, — он там задолжал за восемь недель аренды крохотной мансарды, размером с кладовую. Его вы там вряд ли застанете, но, может, лакей скажет, где он.

— У него есть лакей? — удивился Трисмегист.

— Безусловно. Ведь он джентльмен.

Итак, весь этот день и весь день следующий, Исаак Трисмегист провел в разъездах по улицам Сити, без устали выспрашивая, где найти Джона Парамура, но от всего, что он узнал, толку было мало — одно расстройство. В Сити ему прояснили, что Джону Парамуру сейчас совсем не до хлопот со старым еврейским джентльменом. В Сити пронюхали о некой вдове из Клеркенуэлла, с землями, домами и бог весть какими еще богатствами, и в Сити прослышали о том, что у этой леди — молодой, добродетельной и прекрасной — недавно умер от золотухи маленький сын, прелестное дитя, и в Сити провидели в Джоне Парамуре воплощение Мефистофеля, который, с насмешливым видом и лукавой улыбкой, сидел в полумраке за ее креслом и что-то нашептывал ей на ушко, и в Сити прознали о том, что она предпочитала искать утешения у него, а не у честных людей.

Исаак Трисмегист жил в мрачном старинном особняке на Кричерч-Лейн. Подобно ему, дом тоже выглядел чуть-чуть нездешним. Подобно ему, дом, не уповая на гостеприимство Сити, запрятался в глубине пыльного двора, среди теней и опавших листьев, в надежде, что его забудут. Но в одном они отличались: еврей не носил на лбу огромные не идущие часы, вечно показывающие время по давно угасшему полудни.