Дом скорби (СИ)

Каждую ночь мне снится один и тот же сон, в котором я вижу себя откуда-то сверху.

Я — другой я — лежу на холодном асфальте, а мне на лицо падает первый снег. Из раскрытых губ от последнего выдоха поднимается еле заметный пар. Из носа течет кровь. Губа разбита, и мне кажется, что я, который внизу, уже мертв. Мои уже стеклянные глаза смотрят на звезды, но не видят их.

Каждое утро я просыпаюсь в холодном поту и говорю себе:

— Не сегодня. Я умру не сегодня.

Я часто рассказываю об этом Софии. Она улыбается и называет меня болваном. Мы живем вместе в нашей квартире на третьем этаже стандартной пятиэтажки уже почти год и практически привыкли друг к другу. Она частенько флиртует со мной и, вполне возможно, в другой жизни у нас бы что-то получилось, но ее перерезанное горло меня смущает. Она ходит по нашей трехкомнатной квартире, и из ее раны льется кровь, день за днем пропитывая белую полупрозрачную ночнушку, сквозь которую можно разглядеть почти идеальное тело. Но в этот грязный, дождливый октябрь я хочу попрощаться с этим мертвым телом навсегда.

У меня есть дурацкая привычка — часто в обед, перед работой, я подхожу к окну, курю и смотрю на здание, которое находится за моим домом, через дорогу, на расстоянии пятидесяти метров. В народе его называют Домом скорби. Это такая небольшая одноэтажная постройка, где отпевают умерших.

— Ром, тебе не кажется это немного странным: вот так пялиться на мертвецов? — спросила София в тот момент, когда я направил свой взгляд на похоронную процессию и четырех мужчин, идущих впереди и несущих стандартный деревянный гроб, обитый красным бархатом.

— Нет. Я же смотрю на тебя каждый день, — ответил я, не поворачиваясь.

— Это разные вещи, — продолжила она. — Там настоящий синюшный мужик, который воняет смесью ароматов скисшей рыбы и блевотины.

— Запах гниения? — спросил я. — Может быть. Но этого синюшного типа сегодня закопают, а ты будешь маячить перед глазами целую вечность. Кстати, ты знаешь, какой должна быть глубина могилы?

— Мне незачем это знать, — отрезала София.

— Могилу роют не меньше полутора метров, и не более двух метров с хвостиком, — ответил я на свой же вопрос. — Для того, чтобы трупный яд не попадал в грунтовые воды.

— Ром, фу блин… — пробурчала София. — Я, конечно, в твоих глазах не самая приятная девушка, с учетом вот этого, — она показала на глубокий порез на своем горле. — Но, мне кажется, говорить о разложениях глупо и противно.

— Возможно, — отвечаю я, и тушу сигарету в стеклянной пепельнице.

За окном остаются мусорные баки, в одном из них копошится бомж, по дороге идет моя добродушная соседка — тетя Люба — и машет мне рукой, а через дорогу Дом скорби, который меня уже не пугает.

Октябрь выдался мерзким и холодным.

София не плохая девушка — красивая, скромная, добрая и по-настоящему человечная. Но самый чистый на вид человек обязательно скрывает в себе кусочек грязи, а кто-то — и кусище. Мне жаль, что ей перерезал горло маньяк-убийца, орудующий в нашем маленьком провинциальном городке, и теперь ее дух вынужден находиться в месте убийства — ее бывшей квартире, которую я год назад купил в кредит, и в одежде, в которой она была в момент нападения — довольно сексуальной ночнушке. София — мой личный домовой, мой собеседник, мой друг и одновременно — мое проклятие.

До того, как приобрести эту чертову квартиру, я думал о том, где взяла на нее деньги прежняя хозяйка — одинокая в свои двадцать семь, и уже после того, как я сюда переселился, София открыла мне секрет. В тот день она показала своим дорого наманикюренным пальцем в тот угол в зале, где кусок ламината слегка отличался по цвету от остальной части пола. Я принес с кухни нож и подцепил этот кусок. Моим глазам открылся тайник. То, что было внутри, меня удивило.

София Опарина, последние пять лет перед смертью, работала хореографом в одном из местных домов культуры «Звезда» и ставила танцы детям. За ней не замечали никаких компрометирующих действий, и люди отзывались о молодой женщине крайне положительно:

— Она была доброй девушкой. Веселой, красивой, целеустремленной. Надо быть наглухо больным ублюдком, чтобы сделать с ней такое, — сказала соседка по дому Диана Кискина в интервью местному телеканалу.

— Дети ее боготворили. Они равнялись на нее. Они хотели танцевать как она. София помогала прикоснуться своему танцевальному коллективу к прекрасному миру искусства, — говорилось в статье в дешевой газетенке, освещающей жизнь нашего прогнившего городка.

— Она была замкнутой, — как-то сказала мне второй хореограф «Звезды» Светлана Михалкова. — Странной. Постоянно витала в облаках… Но не злой. Этакий милый ребеночек, который забыл, что ему уже под тридцать.