«Дом»

– …Ловкач… эй, Ловкач? Сыграем сегодня партию? – Парень подмигнул проходящему мимо старику.

– Да, да, только вечерком. Сейчас хочу подышать свежим воздухом. – Старик махнул рукой и, дойдя до дверей, толкнул одну из них, выходя во внутренний двор с садом для прогулок.

Он был так стар, что забыл собственное имя и не помнил своей родни, хотя, странная штука, в остальном он все отлично помнил, у него был на удивление острый ум и до сих пор отличная реакция. Люди, работающие тут, не знали сколько ему лет, но стало привычной шуткой, что он переживет их всех, и что он тут был, когда еще не было этого дома в помине. А так как имени своего он не помнил, то за его любовь к азартным играм, особенно за привычку по вечерам раскладывать пасьянс, его прозвали Ловкач, хотя порой его звали и Аристократом, за его властные манеры и упрямство. Он и правда мог бы сойти за аристократа: высокий, худощавый, с выверенными движениями. Руки были утонченными, с удлиненными пальцами, хоть и узловатыми от старости, покрытые переплетением вен, но очень подвижными и чуткими, такие руки бывают у пианистов. Узкое лицо с четко очерченными чертами, с кустистыми бровями и ястребиным носом… Как правило, он всегда был немного хмурым и сосредоточенным, с таким же видом он обычно играл в шахматы со своими невольными «соседями-друзьями». У него был хрипловатый старческий голос и цепкий взгляд когда-то синих, а теперь выцветших до яркой голубизны глаз. Светлые рубашки, любые свободные штаны и… сапоги. Эти сапоги были единственным здесь, что он берег, и неизменно надевал каждое утро, несмотря на все уговоры переодеться в удобные тапочки и утверждения медперсонала, что вредно ходить в резиновых сапогах все время да и вообще дома в сапогах? Но он был непреклонен и упрямо цеплялся за свои сапоги, эти сапоги прожили с ним всю жизнь, и он не собирался от них отказываться, тем более что это напоминало ему о прошлой жизни.

Он помнил свой небольшой лесной домик и как ходил по болотам, исследуя местность, и маленькое зеркало с трещиной, что висело в ванной, он все собирался его заменить, да руки не доходили, и пение птиц по утрам… а больше всего он любил рыбачить. Бывало, встанешь на рассвете, возьмешь простую удочку, что-то перекусить, и до озера. Озеро было таким, как пишут в рассказах, большое, цвета неба, с лениво плывущими облаками, с серебристыми бликами. Он мог часами там сидеть, закинув удочку, и наслаждаться раскинувшейся картиной и приглушенными звуками просыпающегося леса. Глаза затуманились, затем остро сверкнули. И что, что теперь? Этот дом престарелых, словно тюрьма! Стены не дают вдохнуть полной грудью, где же чувство свободы? Стены, кругом стены и наблюдающие взгляды… даже в саду, в нескольких метрах от здания, уже видна стена, а вот возле дерева стоит один из «этих», в белой форме, приглядывает за ним. Он раздраженно фыркнул и свернул на одну из дорожек сада, чтобы скрыться от этого парня. Они говорили, что это для его же блага, сердце старика уже сдавало, и была угроза, что его хватит удар, и поэтому за ним надо приглядывать.

Кстати говоря, скоро ему должны были сделать операцию, и уже вживили чип-устройство, которое должно было подготовить его тело и само сердце ко вмешательству. Оставалось несколько дней подготовки, а пока он проводил время как обычно: по утрам – чай с лимоном и неизменно свежая газета, после – шахматы, прогулка по саду; порой он садился на скамейку и пытался представить, что он, как прежде, сидит на озере с удочкой, а вокруг шумит деревьями лес… но взгляд вечно наталкивался на стену, и он скрипел зубами. Ему здесь не место, что бы эти дураки с неизменно милыми улыбками ни говорили, а он сбежит! Он вернется к себе, и будет жить как прежде, где никто никому не мешал жить так, как хочется, а пока дни сменялись один за другим…