Долгое отступление

© Кагарлицкий Б., текст, 2023

© Издательство «Директедиа Паблишинг», оформление, 2023

В классической книге прусского генерала Карла Клаузевица «О войне» есть целая глава, посвященная отступлению. Анализируя опыт многочисленных кампаний XVIII и XIX веков, он доказывает, что организация отступления является столь же важной частью стратегии, как и наступательные действия. «Строго размеренное ежедневное сопротивление должно всякий раз длиться лишь до тех пор, пока равновесие в борьбе еще может поддерживаться в состоянии колебания, при этом методе действий мы страхуем себя от поражения, вовремя уступая то пространство, за которое шел бой»[1]. Самое главное, чтобы отступление не превратилось в паническое бегство, войско не пришло бы в расстройство, а мужество обороняющихся не было бы подорвано. Борьба может затянуться. «Но благодаря изменению в соотношении сил растут не только шансы на победу; одновременно с изменившимся положением сторон увеличивается и значение победы»[2].

Давно известно, что законы политической стратегии во многом похожи на законы стратегии военной. Об этом писал еще Николо Макиавелли, про то же напоминал в своих «Тюремных тетрадях» и Антонио Грамши. Борьба может быть, в зависимости от обстоятельств, затяжной или маневренной, историческая ситуация может открывать возможности для революционного переворота или блокировать их. Но главное — «нельзя по собственному желанию выбрать ту или иную форму ведения войны и еще в меньшей степени — добиться немедленного превосходства над противником»[3]. Над всем этим приходится работать — систематически, спокойно, не впадая в панику и не давая захватить себя сиюминутному преходящему энтузиазму.

К сожалению, подобные уроки редко оказываются выученными.

В конце 1980-х годов в Британии была опубликована моя книга «Диалектика перемен» (так и не вышедшая на русском языке)[4]. Оценивая мою работу, известный левый публицист Алекс Калинникос зацепился на рассуждение о том, что в изменившейся обстановке левые должны научиться отступать, не впадая в панику, не теряя самообладания, перегруппировывая свои силы, чтобы подготовиться к новым битвам. Калинникосу сама идея о возможности отступать показалась возмутительной и недопустимой. Но увы, события последующих лет убедительно показали, что левые силы по всему миру не только отступали, сдавая позицию за позицией, но и оказались патологически не готовы к борьбе в условиях отступления: паника, деморализация и предательство (пусть и под лозунгом «модернизации» движения) стали фактически нормой. Нежелание отдавать себе отчет в том, насколько происходящие общественные изменения требуют перемен в практике политической борьбы, в организации и даже в лексике социалистических сил, вело эти движения не просто от неудачи к неудаче, а именно к последовательности катастрофических провалов, выбираться из которых становится все труднее. Пользуясь выражением Грамши, левые «позволили действительности поглотить себя, а не подчинили ее себе»[5].

Несомненно, проблемы левых носили в первую очередь объективный характер. Однако нетрудно догадаться, что, даже сталкиваясь с обстоятельствами, которые очевидно сильнее нас, мы можем достигать разных результатов и приходить к разным итогам. И даже если эти итоги в любом случае оказываются для нас неблагоприятными, масштаб поражения и его последствия могут быть совершенно разными.

Три десятилетия выработали среди левых специфическую культуру и психологию, когда, с одной стороны, почти отсутствует вера в возможность масштабных политических успехов (а когда такие успехи вдруг случаются, левые оказываются совершенно не готовы их использовать), а с другой стороны, место реалистических программ изменения общества и экономики занимают красивые утопии. Сочетание высокоморального утопизма с абсолютно приземленным прагматизмом даже не «малых дел», а мелких сиюминутных выигрышей предопределило фатальную невозможность какой-либо стратегии. Ведь стратегия — это представление о том, как увязать тактические текущие дела со среднесрочными и долгосрочными задачами, как прийти к определенному и вполне реальному, но значимому и масштабному результату. Вера в утопию может поддерживать энтузиазм, но не может дать стратегических ориентиров. Более того, она помогает эмоционально справиться с ситуацией, когда невозможно объяснить политический и конкретно-социальный смысл своих собственных действий — ибо такого смысла, скорее всего, нет вообще.