Долгая ночь

Я всегда считала себя Золушкой, к которой никогда не придет принц с хрустальной туфелькой, чтобы увести ее в прекрасную страну. Вместо принца был бизнесмен, который выиграл меня в карты, и, как щепка, брошенная через стол, я была перенесена из одного мира в другой.

Но это был мой удел с момента рождения. Он оставался неизменным, пока не изменилась я сама, следуя философии старого негра, жившего в Мидоуз, и с которым я много общалась, когда была маленькой девочкой. Его звали Генри Паггоп, и у него были такие седые волосы, что, казалось, они из снега. Я обычно сидела рядом с ним на бревне напротив коптильни, а он вырезал мне из дерева маленького кролика или лисичку. Однажды летним днем, когда собиралась гроза, и на горизонте уже клубились темные тучи, он остановился и указал на толстый дуб, растущий на восточном лугу.

– Видишь ту ветку, сгибающуюся под ветром, малыш? – спросил он.

– Да. Генри, – ответила я. – Моя мама рассказывала мне кое-что об этой ветке. Ты знаешь – что?

Я покачала головой, и мои золотистые косички мягко шлепнули меня по щекам.

– Она говорила, что ветка, не сгибающаяся под ветром, ломается. – Он пристально посмотрел на меня своими большими темными глазами, его брови были почти такими же белыми, как и волосы. – Не забывай идти по ветру, малыш, – посоветовал он, – тогда тебя не сломают.

Я глубоко вздохнула. Окружающий мир казался мне полным мудрости, знаний и идей, философии и суеверий, скрывающихся в тени, в полете ласточек, в цвете гусениц, в кровавых пятнах на куриных яйцах. Я не просто слушала и запоминала, я любила задавать вопросы.

– А что произойдет, если ветер утихнет, Генри? Он засмеялся.

– Ну тогда ты пойдешь своей дорогой, малыш. Ветер не утих, пока я не вышла замуж за человека, которого не любила, но когда это произошло, я последовала совету Генри. Я пошла своей дорогой.

В детстве я часто воображала, что мы – члены королевской семьи. Казалось, что мы живем как принцы и принцессы, короли и королевы в волшебных сказках, которые любила читать нам мама. Моя младшая сестра Евгения обычно слушала их, затаив дыхание, и ее большие глаза были полны благоговейного трепета, впрочем как и мои. Нашу старшую сестру Эмили не привлекали эти чтения, большую часть времени она предпочитала проводить в одиночестве.

Почти как королевские особы, которые величественно шествовали по страницам книг нашей библиотеки, мы жили в большом красивом доме, окруженном бесчисленными акрами лучших табачных плантаций и великолепными лесами штата Вирджиния. Перед домом раскинулась покрытая густым клевером и травой большая лужайка с мраморными фонтанами, небольшими садами камней и декоративными стальными скамейками. Летом веранды зарастали глицинией, дом окружали розовые миртовые заросли и белоснежные магнолии.

Наше имение называлось Мидоуз, и каждый, кто подъезжал к нему по дороге, посыпанной гравием, не оставлял без внимания великолепие нашего дома. Папа почти с религиозной фанатичностью следил за сохранностью нашего имения.

Каким-то образом, возможно, из-за удаленности от дороги, Мидоуз избежало тех разрушений и разорения, выпавших на долю многих южных плантаций во времена гражданской войны. Ни один солдат Севера не ступал по прекрасному паркету нашего дома и не получил возможности наполнить свой мешок ценным антиквариатом. Дедушка Буф был убежден, что, если некая неведомая сила и уберегла поместье, то только для того, чтобы показать всю его исключительность.

Папа унаследовал от деда эту преданность дому и поклялся, что все средства до последнего доллара будут отданы на поддержание его красоты и величия. Папа также унаследовал регалии деда. В прошлом наш дед служил в кавалерии генерала Ли в чине капитана, что можно было считать возведением в рыцарское звание. И этот факт еще больше давал нам повод чувствовать себя никак не меньше, чем королевской семьей. Хотя папа никогда не служил в армии, он сам себя называл капитаном Буфом, да и все остальные члены нашей семье величали его Капитаном.

Итак, почти как в королевской семье, в нашем распоряжении были десятки слуг и работников, готовые выполнить любое наше пожелание. Конечно, у меня были любимые слуги. Одна из них – Лоуэла, наша кухарка. Ее мать была рабыней на плантации Уилкис, находящейся в 20 милях южнее нашего имения. Другой – Генри. Его отец, также из рабов, погиб в Гражданской войне. Он сражался на стороне Конфедерации, потому что, как говорил Генри, «считал преданность своему хозяину важней личной свободы».