До утра

– Ты никогда ничему не научишься, – презрительно выплюнул директор Барни. – Никогда.

Себастьян стыдливо опустил глаза и увидел, что затёртый шнурок на левом ботинке снова развязался. Директор Барни проследил за его взглядом и гадко, очень по-взрослому, усмехнулся.

Себастьян присел и стал завязывать шнурок, но мысли его были далеко, а взгляд блуждал, перескакивая с его непослушных рук на чёрные лакированные туфли директора, на трещины в деревянном полу его кабинета, на прожжённую дыру в дневнике, валяющемся на полу между директорскими туфлями и старыми себастьяновскими ботинками. Потому нормально завязать шнурок не получилось, и невнятный скомканный узел вызвал ещё одну усмешку сверху. Себастьян поднял глаза, и его захлестнула обида. Разве он виноват, что присутствие этого человека так на него действует? Разве он хоть в чём-нибудь виноват?

– Неужели ты думаешь, что ни в чём не виноват? Что ты особенный? – директор Барни схватил Себастьяна за воротник рубашки, как щенка. – Неужели будешь отнекиваться? Да я тебя…

Себастьян сжался, будто приготовившись к удару молнии точно в его сердце, но директор Барни бросил его на стул, поднял с пола дырявый дневник и швырнул ему в лицо. Себастьян остался жив, и это его приободрило.

«Дьявольское отродье, – подумал Себастьян. – Сейчас он скажет это, точно скажет. Мне этого не миновать».

– Ненавижу ложь, – прошипел директор Барни.

Себастьян молчал, считая секунды. Сколько он уже здесь? Он украдкой глянул на старинные часы, висящие на стене. Три минуты или около того. Сейчас начнётся.

– Ненавижу, – повторил директор Барни. – Ты, лживое дьявольское отродье, ты знаешь, куда попадают мальчики вроде тебя?

– Нет, – пересохшими губами прошептал Себастьян, но это было неправдой.

Все знали, куда попадали мальчики. Куда они пропадали.

* * *

Себастьян попал в эту школу полгода назад. Тогда всё и началось.

Полгода в аду.

С виду это была ничем не примечательная школа-приют для мальчиков-сирот и тех, от кого отказались родители, существовавшая и на государственные средства, и на частные пожертвования. Невзрачное здание предъявляло миру такие же невзрачные кабинеты и таких же невзрачных учителей, но скрывало настоящее чистилище. Ни фасад, ни начинка не наталкивали сторонних наблюдателей и случайных посетителей на мысли о чём-то таком, что здесь на самом деле происходило.

«Строгая дисциплина», называл это директор Барни, и это было так, хотя и с большим преуменьшением. С каждым годом эта «строгая дисциплина» становилась всё строже, и не было никого, кто мог бы остановить директора. Немногочисленные учителя сами его боялись, и набраны в эту школу они были неспроста. Никто точно не знал, как они были связаны с директором Барни, но то, что они постоянно находились в диком страхе и при этом не могли уволиться или хотя бы кому-то рассказать об атмосфере в школе, наталкивало на определённые мысли.

С каждым годом становилось всё хуже и хуже – безнаказанность зла только укрепляет его. Директор Барни постепенно стал для мальчиков истинным воплощением Дьявола. В год, когда в школу попал Себастьян, потерявший родителей и волей судьбы направленный именно сюда, уже никто из учеников не пытался сбежать, как и не пытался кому-то что-то рассказать. К этому году директор Барни провёл уже достаточно показательных разговоров с провинившимися, и уже достаточно мальчиков бесследно исчезло из школы. Любой, попытавшийся сбежать или выказать неповиновение, или, боже упаси, попытавшийся хотя бы намекнуть приезжающим раз в четверть представителям комитета, что им здесь не очень нравится, вызывался в кабинет директора Барни, и больше его никто не видел. Никому не удавалось сбежать. Из ада нет дороги. С представителями комитета, заезжающими только для галочки, тоже ничего не выходило. Когда рядом был директор Барни, а он всегда был рядом, ни у кого не хватало духу сказать что-то не то, посмотреть как-то не так. Страх парализовывал. А представители и не вникали в дела школы. И с каждым разом директор Барни ужесточал наказания. Выхода не было. Его действительно не было.

Поэтому к тому времени, как здесь оказался Себастьян, все уже смирились с безвыходностью ситуации, и никаких серьёзных происшествий не случалось. Первый месяц прошёл довольно неплохо, и Себастьяну не верилось, что всё, что ему рассказали ученики, было правдой. Да, директор Барни жёсткий и, видимо, жестокий человек, это было видно по нему, и он фанат дисциплины, но в такие невероятные россказни Себастьяну всё же не верилось.

А потом директор Барни показал себя. Ему стало не хватать этих милых сердцу развлечений, этих жестоких наказаний и унижений, к которым он так привык. Стало не хватать, как воздуха. Поганые мальчишки уже довольно долго вели себя идеально, и даже ему не к чему было придраться. Что ж, пусть получат передышку, думал он. Зато потом впечатления будут гораздо ярче.