Дни гнева, дни любви

Время близилось к полуночи. Совсем недавно часы на Ратуше пробили одиннадцать. Было темно. Ветер раскачивал старинный кованый светильник, и по стенам кареты плясали голубые тени. Печально таял мартовский снег. Слышался звук капели и дождя о крыши. Здесь, на улице дю Мэль, должна была состояться встреча, от которой во многом зависели судьбы короля и королевы Франции.

Всего сорок минут назад я была в Тюильри, в кабинете Людовика XVI. Пожалуй, это была единственная ярко освещенная комната во всем дворце, таком тихом и мрачном. Люди, собравшиеся в кабинете, говорили шепотом, приглушали голоса, опасаясь, чтобы не услышали слуги.

Говорили о скором побеге Людовика XVI из Парижа.

Граф де Мирабо твердил, что бежать нужно в Нормандию, но его репутация была уже настолько запятнана, что король не внимал никаким его советам. Очередное предложение показалось просто интригой. Король сделал вид, что принял его, и отныне разговоры о побеге велись без Мирабо.

Конечно, бежать следовало только в Лотарингию, туда, где могли прийти на помощь австрийцы.

Время было выбрано – май 1791 года. Поскольку Лафайета, ведающего охраной Тюильри, в дела не посвящали, нужно было обмануть и его.

Для выполнения задачи, которую на меня возложили, мне требовался только один человек – тот, чей голос вот уже полгода гремел над левым берегом Сены. Человек этот был кумиром парижской толпы. Он командовал несколькими тысячами человек, громил мэрию и королевских министров, дерзко отказывался выдать властям преступников, на имя которых был выписан ордер на арест, и когда его силой или словами пытались призвать к порядку, грозил ударить в набат и собрать у себя в секции двадцать тысяч санкюлотов.

И вместе с тем этот знаменитый смельчак был не прочь иногда получить из королевского кармана деньги. Гарантии его верности не было никакой, но он считался самым влиятельным среди третьего сословия. Поэтому я и обращалась прежде всего к нему.

Но он опаздывал. Опаздывал на целых полчаса – я это отлично видела, поглядывая на часы.

Честно говоря, в своей жизни мне не приходилось ждать ни разу – ну, за исключением тех случаев, когда речь шла о королеве. Уже несколько раз, уязвленная и раздосадованная, я готова была приказать кучеру уезжать, и почти сразу же представляла себе, как огорчит Марию Антуанетту известие о том, что столь важная встреча не состоялась. У королевы и так достаточно неприятностей. Я не хотела причинять ей боли. Моя рука, потянувшаяся было к шнуру, опускалась, и я терпеливо ждала. Вместе со мной дрожал под дождем и Жак.

За пять месяцев, миновавших после случая на Королевской площади, я полностью оправилась. Нельзя сказать, что я обо всем забыла, но, по крайней мере, сумела взять себя в руки и так часто внушала себе, что лучшая часть моей жизни – впереди, что полностью поверила в это. У меня даже появилась какая-то тяга к жизни, к счастью, к радости. Вот только любовь… Ее я больше не желала. Мне даже думать об этом было невыносимо.

Я тихо постучала в стенку кареты.

– Жак, вы, надеюсь, помните, что следует отвечать, если вас дома спросят, где я была? Помните, что только не здесь и не в Тюильри!

Кучер засопел под кожаным фартуком. Голос Жака прозвучал недовольно:

– Вы меня простите, ваше сиятельство, но неужто я так бестолков, что с первого раза запомнить не могу? У меня уже давно ответ готов.

– Ну и что же вы скажете? Где я была?

– Да хоть в Пале-Рояль…

Я подумала было, что это уж слишком, но в этот миг мне показалось, будто кто-то идет. Будто кто-то шлепал по лужам…

Этот кто-то был явно неуклюж. Я машинально нащупала у себя в сумочке тяжелый сверток с золотыми монетами.

Шаги приближались. Человек, видимо, споткнулся, и я услышала весьма грубую энергичную брань. Заранее чего-то опасаясь, я опустила на лицо густую серебристую вуаль.

– Черт, ну и погода! – послышался резкий голос и шорох отряхиваемой одежды.

Дверца кареты распахнулась, и крепкий мужчина в черном рединготе заглянул внутрь.

– Надеюсь, я попал по адресу, да?

Я не ответила. Мужчина влез в карету, тяжело упал рядом со мной на подушки, придавив мне плащ, и захлопнул дверь.

– Что ж это вы молчите?

Мне стало ясно, что извинений по поводу опоздания ждать будет напрасно, но я не спешила разговаривать с незнакомцем. Я молча потянула за шнур, и карета мягко тронулась с места. Мне казалось, что во время разговора лучше ездить по Парижу – так нас не смогут подслушать.

– Уж не собираетесь ли вы арестовать меня? – спросил он посмеиваясь. – Чересчур много таинственности.

Я упрямо молчала, не уверенная еще, что это именно тот, кого я ждала. В карете было темно, да и вуаль мешала его разглядеть. Правда, голос был тот самый – громкий, модулирующий, не способный, казалось, к шепоту.

– Как ваше имя? – спросила я наконец.

– Жорж Жак Дантон. Будто вы сами не знаете!

Я почти успокоилась, но полагала, что следует до конца проявлять осторожность.

– Прошу вас, придвиньтесь к окну, мне нужно разглядеть вас.