Дневник, 2005 год [январь-сентябрь]

1 января, суббота. Удивительно: начинается новый год, и В.С. и я, и собака — все мы дожили. Буквально накануне меня назвала дедушкой молодая женщина, едущая в лифте с ребенком. Потом, разглядев и видя, наверное, мою хмурость, поправилась: "дядя". Все в прошлом, лишь бы с честью закончить путь, как говорится, полностью выразиться. Но это все никому не нужные общие рассуждения.

Хорошо, что приехал брошенный всеми на произвол судьбы Вася из Ленинграда. Для меня каждый подобный человек это еще и источник информации о жизни, не о той, верхней, а о низовой, которая, собственно, является и объектом искусства, и его фундаментом. Все остальные банщики и компаньоны меня бросили — Володя ушел в давно им запланированный загул, С.П. уехал на Новый год к матери, Клавдии Макаровне, в Воронеж. Я — и собака.

Буквально в двенадцать часов, после довольно спокойной ночи, после утренних телефонных звонков и уборки, погрузились и, как планировали (как я планировал, потому что зимой "утеплять" дачу, особенно одному, тем более, не был там две недели, довольно хлопотно), уехали с Василием. Снова в белое царство такого покоя и тишины, такого блаженства, что просто не верится. Целая сумка продуктов, а главное, трехлитровый термос с харчо, которое сварила В.С., а я — по своей жадности: мало! — превратил его в некое подобие рисовой каши на мясном бульоне.

Вечером, уже натопив дом, гуляли по дачным улицам в валенках, нарезая круги по поселку. Народу очень мало, освещена только дача финна, это, наверное еще до Нового года, приехали его дети, слышатся молодые голоса. На нашей линии был днем сосед Сережа, но он обычно уезжает ночевать домой. Еще в двух или трех домах есть люди.

Должно быть, поколение родителей, которые строили эти дачи, которые помнили, как и где достали они каждую лесину, как копали фундаменты и сажали первые деревья, уже ушло, детям все досталось готовым, но не вполне по стандартам сегодняшнего дня. Да и ездить за сто километров стало дорого. Это раньше бензин на внутреннем рынке стоил по цене газированной воды. Резко повысились цены на билеты железной дороги. Пусто.

За два часа гуляния никаких сторожей, естественно, не видели. Правда, когда въезжали на территорию, возле правления встретился нам выходящий откуда-то из-за сугробов Будулай, большой лохматый кобель, "жених" нашей Долли. А в соответствующем проулке увидел я в свете фонарика стоп-сигналы на машине Константина Ивановича, значит здесь, значит ночью пойдет в свой обход.

Вечером взялся, наконец, за рукопись романа с правкой Бори Тихоненко. Хватит ли теперь у меня сил, чтобы, восстанавливая, сличить текст, оставить все лучшее, цитаты, эпиграфы, которые он нашел? Чужая работа не должна пропадать. Но в целом он пошел по своей собственной, а не моей логике, именно по логике редактора, причем позапрошлого века, и сразу роман сел, стал нудным перечислением фактов и жалоб героя. Теперь надо сжать зубы и — вперед, страница за страницей. Мне не нравится и этот чуждый взгляд, и эти чужие дописки.

Боря каждый раз виртуозно овладевает стилем моей новой вещи. Выдает его только "головное", а не органическое владение моим слогом. По ляпу в каждом абзаце. Пишу так нелицеприятно, потому что считаю: писатель каждый раз для новой вещи изобретает новый стиль. Здесь очень ясно, чем отличается писатель даже от очень грамотного, высшей категории редактора, когда тот, уже со свободой писателя, вмешивается в чужой текст. За работу, товарищи!

2 января, воскресенье. В моем романе Боря сделал еще некоторые перепланировки. Первую главу он переиначил в пролог от третьего лица, что, в общем-то, было не сложно. Но это, почти механическое, изменение без понимания, что не всякий текст может быть переложен таким образом. То, что даже по факту возможно произнести про себя, нельзя бывает перевести в объективный план.

Но и это не все, он еще дописал и финал. Герой-рассказчик, профессор-филолог, умирает, и в эпилоге появляется настоящий автор, который как бы приводит в порядок разрозненные романные наброски. Возможно, Боря это сделал, считая, что "экскурсионные", по Марбургу, главы, в которых рассказано об учебе Ломоносова и Пастернака в этом немецком городе с дистанцией в 175 лет, слишком декларативны и "научны".

Кончается роман неким постскриптумом о друге автора, умершем профессоре. Здесь уже Борины ностальгические воспоминания с некоторой даже обидой на меня. Это понятно, он отредактировал почти все основные мои книги, он изменил фамилию главного героя "Имитатора" с Самураева на Семираева, без чего невозможен был бы термин, которым критика потом пометила типаж, — семираевщина. Обида вполне уместная. Но все вместе это делает роман каким-то иным, слишком законченным, логичным, старомодным даже. Но сама по себе идея постскриптума меня тронула. Я, пожалуй, рано или поздно напишу о Боре эссе или рассказ. Я отчетливо сознаю, сколь много он сделал для меня.