Для родины любимой!

Дело было ночью, когда со всех объектов огромной стройки в приземистое здание правления уже поступили сведения о сделанном за день. В этот час начальник строительства, известный советский инженер, собирал у себя руководителей районов и своих ближайших помощников, чтобы наметить и обсудить главные задачи завтрашнего дня. На стройке эти короткие ночные совещания зовут заседаниями военного совета, и в шутливом названии этом есть правда, ибо напряженная жизнь строительства напоминает картину наступления, и мирное трудовое это наступление, все нарастая и расширяясь, ведется день и ночь.

Так вот, в этот поздний час мы попросили у начальника стройки провожатого, который мог бы отвести нас на один из объектов, где утром ожидались важные производственные события. Начальник потер большой, сильной, рабочей рукой свой высокий лоб и сказал задумчиво:

— А, знаете, придется, пожалуй, ехать без провожатого. Весь мой народ должен быть тут, на совещании… Впрочем, — и в его спокойных, больших, стального цвета глазах, которые, как нам рассказывали, даже в самые трудные, критические минуты не теряли своего холодного спокойствия, вдруг мелькнула озорноватая лукавинка, — впрочем, есть один человек… очень серьезный товарищ… только…

Он позвонил и сказал пожилой секретарше, бесшумно возникшей в дверях:

— Пригласите ко мне практиканта. Если он ушел, пошлите за ним машину. — И, обернувшись к нам, добавил: — Только уговор: вслух не удивляться и провожатого вашего вопросами о его личности не смущать. Я вам потом сам все объясню.

Усталое лицо начальника сохраняло прежнее холодно-деловое выражение, но глаза его смеялись уже откровенно, В это время дверь открылась, и из-за портьеры появилась щупленькая фигура подростка в ватнике. Слишком большой по размеру ватник этот сидел на нем, как водолазная рубаха, и рукава его были даже не загнуты, а закатаны. На вид вошедшему можно было дать лет четырнадцать, но лицо его, совсем еще детское, было необычайно серьезно, и это взрослое выражение как-то особенно не вязалось с носом-пуговкой, густо поперченным крупными золотыми веснушками, с ребячьим пушком на щеках, с пухлыми губами.

— Вот познакомьтесь. Константин Ермоленко. Наш практикант… Костя, отведете товарищей на объект. Всё им покажете.

Странный практикант ничуть не удивился. Повидимому, выполнять подобные поручения было ему не в диковинку. Мальчишеским жестом он поддернул свой непомерный ватник и при этом серьезно сказал:

— Хорошо. Попрошу вас за мной.

Необыкновенный проводник наш действительно оказался бесценным спутником. Он всю дорогу рассказывал о строительстве; точнее, не рассказывал, а необычайно толково и точно отвечал на вопросы, и ни один из них не мог застать его врасплох. Строительство он знал отлично и знал о нем именно то, что могло показаться интересным новичкам, приехавшим с ним познакомиться. Память у него была поразительная. Впрочем, относясь к своему делу очень ответственно, он не вполне доверял ей и иногда лез в карман своего ватника, извлекал записную книжку, замурзанную и истертую, и уточнял по ней названия или цифры.

Но особенно в нашем проводнике подкупало то, что он весь сросся со стройкой, думал о ней, как о чем-то своем, личном. На нас, людей, впервые попавших сюда, он смотрел снисходительно и считал долгом все пояснять в популярных сравнениях. Так мы узнали, что гигантская намывная плотина похожа на горный хребет, что машины бетонного завода переваривают в день больше чем целый состав цемента, что если вытянуть в одну нитку всю металлическую арматуру, уже заложенную в тело сооружения, то получилась бы стальная полоса длиной в пятнадцать тысяч километров. На стройке его знали и, должно быть, любили. Кое-кто из встретившихся инженеров — правда, не без легкой и теплой усмешки — поздоровался с ним, а шофер одной из тяжелых машин, возивших бетон, поравнявшись с ним, притормозил и, высунувшись из кабины, крикнул:

— Не на поселок ли, Константин Николаевич, путь держишь? Влезай в кабину, подкину до бетонных…