Дитя Осоки

Праздник задумано было провести по-старинному торжественно: с процессией, вздымая помост искусной работы, в окружении ветвей магнолии и больших восковых свечей. В этом году на помосте решено соорудить нечто вроде плодоносящего сада. Принести необходимую для праздника осоку поручили двум мужчинам. Двум мальчикам всеми правдами и неправдами удалось упросить взрослых взять их с собой; это были мы с Мигелем.

Нам предстояло добраться до густых зарослей осоки с более мощным, чем обычно, стеблем. Это была особого рода осока: крупнее и гибче, чем тростник; ее стебель легко рубится и расщепляется на тонкие волокна. Желтизна ее листьев напоминала желтизну увядших амарантов и бразильского кофе. Но самое главное — ее аромат, подобный благовониям; он был настолько стойким, что сохранялся целый год. После каждой Страстной недели вплоть до следующей осока — словно фамильная реликвия — лежала в доме моего дяди.

Из глубокой теснины, где росла осока, всегда тянуло ее слегка смолистым, резким и пронизывающим запахом. Попробовав ее, зверье словно впадало в какой-то экстаз; из нор доносился такой хруст ее стеблей, что его можно, пожалуй, сравнить только с неистовыми молитвами.

Мигель взял с собой четырех собак: Бисонте — охристого окраса, самого умного и ловкого пса, Кокуйо — обладающего необычайным чутьем, Агуану — за ее ласковость и шерсть цвета каобы[1], и еще — самую маленькую — Рану. Взрослые посмеялись над ним, но Мигель не обратил на их смех никакого внимания.

Наш путь шел почти все время под уклон, и чем дальше, тем более неровными становились склоны, а деревья с их влажными кронами — гуще, и все чаще попадались рощи рожковых деревьев. Там и сям над зелеными склонами колыхались лоскутья белесого тумана.

Мигель со своими собаками обогнал нас. Шалый порыв полнейшей свободы увлек его далеко вперед. Восторг и раскованность изменили весь его облик; вены вздулись, густые брови сошлись на переносице, сомбреро он где-то потерял, лицо горело жаром: он был похож уже не на себя, а на очумевшего от свободы щенка — хотя, быть может, ему казалось, что он превратился во властелина гор. Вдруг он обеими руками схватил одну из собак за шерсть на хребте и приподнял — та отчаянно и тщетно пыталась вырваться. Собака извивалась и выла, а Мигель, перебегая с места на место, то ласкал псину, то вновь впивался в ее хребет; она судорожно дергала в воздухе лапами. Остальные собаки, злобно рыча, окружили мальчика и, пытаясь освободить пленницу, царапали его, раздирая одежду, кусали; их неистовый лай разносился далеко окрест. Собаки, казалось, принимают сейчас своего хозяина за чужого. Не выпуская псину из рук, Мигель кубарем скатился вниз по склону. Ударившись о камень, собака внезапно смолкла, словно подавилась слюной или кровью. Тогда и остальные собаки замолчали. Они остановились поодаль, виляя хвостами, вывалив покрытые пеной розовые языки.

Вскоре Мигель исчез за кустом алоэ, потом появился в узкой расщелине; извиваясь всем телом, как ящерица, он переползал большую лужу.

Продираясь через заросли ежевики, Мигель изрядно ободрался. Собаки кусали его за уши, бешено наскакивали на него. Скользнув по волосам Мигеля и прошмыгнув меж его рук, какая-то ящерица или жаба отвлекла собак, и те с лаем пустились за ней вдогонку. Опьяненный радостью и переполнявшей его энергией, Мигель с улыбкой на губах легко перемахивал через широкие рытвины. Он раскачивался на ветках, как на качелях. Срывал какие-то плоды и ел их; вскоре его рот наполнился зеленой и желтой слюной, а резкий запах плодов заставил его расчихаться. Он поймал нежную пангуану[2] с пестрым оперением — птицу недоверчивую и своенравную, — но та, когда Мигель, перепрыгивая через канаву, поскользнулся и упал, вырвалась из его рук.

Он носился с такой силой, словно его толкал вперед какой-то смерч безумия. Попав в царство девственной природы, он, казалось, и передвигается уже по-звериному.

Наконец сквозь собачий лай стал пробиваться шум водопада. Один из взрослых сказал:

— Уже близко…

Солнце слепило. Небо было ясным. Со склона холма я глянул вниз. В глубокой впадине, зажатой двумя горными уступами, виднелась густая чаща острых, режущих глаза листьев осоки; оттуда поднимался сухой, щелкающий шум.

— Вот она, осока…

— Да, это именно она…

— Скоро уже будем на месте…

Подул плотный и какой-то бесшумный ветер. В нос и глаза ударил вяжущий запах. Аромат священной осоки. Дыхание перехватило; жара становилась все сильней и сильней. Душно — просто невмоготу. В извилинах и впадинах воздух, захлебываясь солнцем, умирал.

Свернув у излучины реки, мы неожиданно наткнулись на Мигеля: став на четвереньки, он пил воду из прозрачного, едва заметного среди кустов ручейка. Рядом с хозяином сунула в ручей свою мордочку и Рана. Бисонте погрузил в воду красный, как гранат, язык и лакал, словно норовил ее рассечь. В ручье покачивалась его вязкая слюна. Глаза мальчика и собак, преломляясь в водяных кристаллах, двоились, множились, дробились.