Дитя любви

– Ты помнишь, что частенько говаривала тетушка Глория? «Рано или поздно, а грехи наши тяжкие всегда выплывают наружу». Так она права: я вернулся.

Голос был хрипловатый, довольный и до боли знакомый. На мгновение Мэгги Форрест показалось, что все вокруг словно провалилось в немую темноту: и дубовая стойка бара, на которую она опиралась, и привычное веселое бренчание небольшого оркестрика, и прокуренный зал ночного клуба – все вдруг исчезло.

В ушах звучал только голос Ника.

Невольно сжав рукой медную окантовку стойки, она медленно повернулась. Нет, это не ошибка, память не изменила ей. Прежде чем поднять глаза, она уже каким-то шестым чувством знала, что увидит густую копну черных, жестких, вьющихся волос и знакомую широкоплечую фигуру.

Ник.

Высок и по-прежнему красив. Порочно красив, как она всегда считала, хотя резкие черты лица этого драчуна и задиры трудно было назвать красивыми: слишком широкие скулы, тяжелый подбородок, тонкие губы – все в нем выражало откровенную агрессивность. Переломанный нос чуть скошен влево – результат одной из множества уличных потасовок, еще с ранней юности. И блестящие зеленовато-карие глаза. Много лет назад она поняла, как действовал, казалось бы, небрежный взгляд этих полуприкрытых глаз на женщин. Однажды она тоже не смогла устоять перед этим взглядом.

– Здравствуй, Магдалена.

Даже улыбка осталась прежней – сексуальная, порочная и в то же время нежная. Да, и она когда-то попалась на эту улыбку.

Ах, Ник, Ник… Сейчас, глядя на него, ей казалось, что не было этих двенадцати лет. Она забыла, что ему уже тридцать два, а ей самой почти тридцать. Неудержимой волной нахлынули воспоминания: держа в руках сумку с продуктами Ник входит в крошечную квартирку, где она жила вместе с отцом; Ник помогает втащить на лестницу ее пьяного отца: иногда он падал прямо на улице; Ник отливает бензин из чужой машины, чтобы заправить ее полуразвалившуюся колымагу, которую ему каким-то чудом удалось починить, чтобы она могла ездить на работу, – тогда ей исполнилось шестнадцать; Ник, поджидающий у подъезда и отгоняющий назойливых ухажеров, когда она тайком выходила к нему вечером. Он всегда охранял и защищал ее. Единственная твердая опора в жизни. Она всегда, всегда любила Ника.

Ник. Осознав, что перед ней действительно он, Мэгги, не отдавая себе Отчета, улыбнулась, и в ее глазах засветилась радость. Но так же внезапно вернулась реальность, а вместе с ней ледяной ужас: Ник вернулся. Ее руки, поднявшиеся было, чтобы обнять его, бессильно повисли. Улыбка померкла, но потом вновь появилась. Но это была уже не та улыбка.

От него никогда ничего не ускользало, не ускользнуло и на этот раз.

– Ты не рада видеть меня? – Он широко улыбнулся и посмотрел на нее, как кошка, играющая с мышью, – Ну что ты, Магдалена, обижаешь!

– Конечно, я рада. Прошло… столько лет. – Она произнесла это со светской интонацией, заученной во время занятий с лингвистом, после того как вышла замуж за Лайла. Глаза Ника сузились.

– Двенадцать. И все это время ты – жена Лайла Форреста. Подумать только! Женушка номер три в своей роли! Я слышал, ты родила ему сына.

О Господи! Словно железной беспощадной рукой сжало сердце, она не могла вздохнуть. Справившись с волнением, она спокойно ответила:

– Да, у нас сын.

– Я видел его.

– Видел? – Мэгги была ошарашена.

– Да, сегодня днем. В Уиндермире. Я заезжал, но тебя не оказалось дома.

Она была в парикмахерской. При мысли, что Ник появлялся в Уиндермире в ее отсутствие, у нее сжалось сердце. Ведь там был Дэвид, а может, и Лайл.

– Заезжал? – Какая нелепость! Она как попугай повторяет его слова, но ничего не может с собой поделать. Смотрит на него, раскрыв рот, и в то же время не может отвести взгляд. Все эти годы подсознательно Мэгги знала, что когда-нибудь снова встретится с ним. Но к такой встрече она была не готова. Нет, не сейчас! Он застал ее врасплох.

– Оказаться в Луисвилле и не зайти к тебе? Как ты могла подумать? – Его глаза светились насмешкой. – Ведь мы старые друзья! А мальчик – Дэвид, правильно? – очень похож на тебя. Старина Лайл может гордиться.

– Да. Я… мы гордимся, Лайл и я… мы очень гордимся Дэвидом. – При упоминании о своем одиннадцатилетнем сыне она почувствовала прилив материнской нежности. Так же, как и она, он был высок и строен, имел такие же золотисто-каштановые волосы, карие глаза и брови вразлет; вокруг его живого подвижного рта временами возникали едва заметные ямочки, от чего он почему-то очень расстраивался. В теннисных туфлях и белой одежде для гольфа Дэвид выглядел настолько благородно, что Мэгги казалось невероятным, что этот мальчик – ее сын, сын девушки далеко не благородного происхождения.

Во внешности и поведении Дэвида Лайл, безусловно, видел исключительно свою заслугу.