Девять рассказов

В гостинице жили девяносто семь нью-йоркцев, агентов по рекламе, и они так загрузили междугородный телефон, что молодой женщине из 507-го номера пришлось ждать полдня, почти до половины третьего, пока ее соединили. Но она не теряла времени зря. Она прочла статейку в женском журнальчике – карманный формат! – под заглавием «Секс – либо радость, либо – ад!». Она вывела пятнышко с юбки от бежевого костюма. Она переставила пуговку на готовой блузке. Она выщипнула два волосика, выросшие на родинке. И когда телефонистка наконец позвонила, она, сидя на диванчике у окна, уже кончала покрывать лаком ногти на левой руке.

Но она была не из тех, кто бросает дело из-за какого-то телефонного звонка. По ее виду можно было подумать, что телефон так и звонил без перерыва с того дня, как она стала взрослой.

Телефон звонил, а она наносила маленькой кисточкой лак на ноготь мизинца, тщательно обводя лунку. Потом завинтила крышку на бутылочке с лаком и, встав, помахала в воздухе левой, еще не просохшей рукой. Другой, уже просохшей, она взяла переполненную пепельницу с диванчика и перешла с ней к ночному столику – телефон стоял там. Сев на край широкой, уже оправленной кровати, она после пятого или шестого сигнала подняла телефонную трубку.

– Алло, – сказала она, держа поодаль растопыренные пальчики левой руки и стараясь не касаться ими белого шелкового халатика, – на ней больше ничего, кроме туфель, не было – кольца лежали в ванной.

– Даю Нью-Йорк, миссис Гласс, – сказала телефонистка.

– Хорошо, спасибо, – сказала молодая женщина и поставила пепельницу на ночной столик.

Послышался женский голос:

– Мюриель? Это ты?

Молодая особа отвела трубку от уха:

– Да, мама. Здравствуй, как вы все поживаете?

– Безумно за тебя волнуюсь. Почему не звонила? Как ты, Мюриель?

– Я тебе пробовала звонить и вчера, и позавчера вечером. Но телефон тут…

– Ну, как ты, Мюриель?

Мюриель еще немного отодвинула трубку от уха:

– Чудесно. Только жара ужасающая. Такой жары во Флориде не было уже…

– Почему ты не звонила? Я волновалась, как…

– Мамочка, милая, не кричи на меня, я великолепно тебя слышу. Я пыталась дозвониться два раза. И сразу после…

– Я уже говорила папе вчера, что ты, наверно, будешь вечером звонить. Нет, он все равно… Скажи, как ты, Мюриель? Только правду!

– Да все чудесно. Перестань спрашивать одно и то же…

– Когда вы приехали?

– Не помню. В среду утром, что ли.

– Кто вел машину?

– Он сам, – ответила дочь. – Только не ахай. Он правил осторожно. Я просто удивилась.

– Он сам правил? Но, Мюриель, ты мне дала честное слово…

– Мама, я же тебе сказала, – перебила дочь, – он правил очень осторожно. Кстати, не больше пятидесяти в час, ни разу…

– А он не фокусничал – ну, помнишь, как тогда, с деревьями?

– Мамочка, я же тебе говорю – он правил очень осторожно. Перестань, пожалуйста. Я его просила держаться посреди дороги, и он послушался, он меня понял. Он даже старался не смотреть на деревья, видно было, как он старается. Кстати, папа уже отдал ту машину в ремонт?

– Нет еще. Запросили четыреста долларов за одну только…

– Но, мамочка, Симор обещал папе, что он сам заплатит. Не понимаю, чего ты…

– Посмотрим, посмотрим. А как он себя вел в машине и вообще?

– Хорошо! – сказала дочь.

– Он тебя не называл этой ужасной кличкой?..

– Нет. Он меня зовет по-новому.

– Как?

– Да не все ли равно, мама!

– Мюриель, мне необходимо знать. Папа говорил…

– Ну ладно, ладно! Он меня называет «Святой бродяжкой выпуска 1948 года», – сказала дочка и засмеялась.

– Ничего тут нет смешного, Мюриель. Абсолютно не смешно. Это ужасно. Нет, это просто очень грустно. Когда подумаешь, как мы…

– Мама, – прервала ее дочь, – погоди, послушай. Помнишь ту книжку, он ее прислал мне из Германии? Помнишь, какие-то немецкие стихи? Куда я ее девала? Ломаю голову и не могу…

– Она у тебя.

– Ты уверена?

– Конечно. То есть она у меня. У Фредди в комнате. Ты ее тут оставила, а места в шкафу… В чем дело? Она ему нужна?

– Нет. Но он про нее спрашивал по дороге сюда. Все допытывался – читала я ее или нет.

– Но книга немецкая!

– Да, мамочка. А ему все равно, – сказала дочь и закинула ногу на ногу. – Он говорит, что стихи написал единственный великий поэт нашего века. Он сказал: надо было мне хотя бы достать перевод. Или выучить немецкий – вот, пожалуйста!

– Ужас. Ужас! Нет, это так грустно… Папа вчера говорил…

– Одну секунду, мамочка! – сказала дочь. Она пошла к окну – взять сигареты с диванчика, закурила и снова села на кровать. – Мама? – сказала она, выпуская дым.

– Мюриель, выслушай меня внимательно.

– Слушаю.

– Папа говорил с доктором Сиветским…

– Ну? – сказала дочь.

– Он все ему рассказал. По крайней мере, так он мне говорит, но ты знаешь папу. И про деревья. И про историю с окошком. И про то, что он сказал бабушке, когда она обсуждала, как ее надо будет хоронить, и что он сделал с этими чудными цветными открыточками, помнишь, Бермудские острова, словом, про все.