Девять драконов

Модельер обнаружился снова. Нью-йоркская полиция, высунув язык, гонялась за очередным преступником, совершившим серию убийств. Прикончив очередную жертву, он обводил контуры ее тела цветными мелками, за что и получил свое прозвище, А вот почему он это делал — оставалось загадкой и для полиции, и для репортера «Нью-Йорк пост» Чета Грина, информациями которого зачитывался в те дни весь город.

Пока что за Модельером числилось восемь убийств. Первое было совершено в Гарлеме, на 11-й улице: положение тела зарезанного отмечено непритязательным белым мелом. Два других зафиксированы в Бруклине — одно в Флетбуше, другое — в Хейтсе. На четвертом убийца сменил белый мел на черный, а из отдаленных районов переместился в Куинс, причем нашли убитого в том отделе супермаркета, где продавались молочные продукты, среди бела дня. Пятую жертву обнаружили на площадке верхней палубы прогулочного теплохода, возившего туристов на Стейтен-Айленд. На этот раз Модельер обвел контуры розовым мелом, а вокруг нарисовал розы — корявые, но узнаваемые. Шестой оказалась женщина. Никаких следов насилия: только перерезанная глотка и пятицветная радуга вокруг трупа — четыре линии сделаны мелками, пятая выведена кровью.

Следующее преступление следовало занести в анналы. В туалетной комнате Центра Мировой Торговли нашли двух известных гомосексуалистов, застигнутых убийцей во время сношения и приколоченных к стене костылями, какими крепятся к шпалам рельсы. Как Модельер ухитрился проделать эту операцию, которая, по заключению экспертов, требовала не меньше сорока пяти минут — да и это при условии, что в бозе почившие не только не сопротивлялись, но и помогали, как могли? Дикая версия о сотрудничестве убиваемых и убийцы возникла потому, что контуры их соединенных тел были обведены ярко-красным мелом, а уже потом — кровью. И кроме того, половой член активного партнера был, так сказать, в рабочем состоянии, это значило, что Модельер убил педерастов не до, не посте, а во время совокупления.

«Пост», разумеется, опубликовала, соблюдая священное право людей на информацию, фотографии, на которых было все — и меловой контур, и огромная лужа засохшей крови, и трупы на носилках... Все было.

Испытывая чувство усталой досады по отношению к людям и к их священным правам, я сложил газету, бросил ее на прилавок, возле которого сидел, и взглянул в окно. Я и в предшествующие семь дней главным образом читал газеты, и занятие это мне в конце концов малость осточертело. Эту неделю я провел в тесном, сверху донизу забитом товаром магазинчике на Мотт-стрит в Чайна-тауне. Сидел я там, как легко догадаться, не для собственного удовольствия, а во исполнение служебных обязанностей. А нанял меня владелец этого магазинчика — человек тертый и дошлый, по национальности китаец, по имени Ло Чан. Когда он явился ко мне в контору, я решил, что дело будет, во-первых, прибыльное, а, во-вторых, пустяковое. Что ж, в свое время мне ведь казалось, что правительство ревностно блюдет мои интересы и что жена будет любить меня до гроба. Печально, но с годами моя интуиция нисколько не развилась. Это обескураживает.

За окном был февраль — наихудшая пора в Нью-Йорке. Промозгло. Каждый кирпич, каждый торец тротуара промерзает насквозь; стоит только прикоснуться или хотя бы приблизиться — обжигает. Манхеттен, занесенный снегом, недурно, быть может, смотрится на экране, но когда вам в физиономию летит ледяная крупа — достаточно пройти десяток метров, чтобы нью-йоркская зима потеряла всю свою прелесть. Впрочем, можно вообще никуда не ходить, а просто выглянуть из окна. Эффект — тот же.

Так вот, зимой в Нью-Йорке — омерзительно уныло. Снег тает, не успев выпасть, и перемешивается с неизбывной грязью, сажей и копотью, а солоноватый ветер, налетающий с океана, пропитывается чадом горящего жира — этот чад и смрад выбрасывают наружу миллиард городских забегаловок — и все это оседает ледяной, скользкой коростой... Впечатление такое, будто коростой этой покрывается и тоскующая душа. Особенно тошно становится, когда славный народец, населяющий этот город, украсит обочины и тротуары грудами и кучами всякой дряни — куриными костями, корками пиццы, использованными пеленками, тампонами и презервативами, бутылками и жестяными банками, — а в доказательство того, что проку от всего этого больше нет, помочится сверху.

В окно я пялился минут пять — явно недостаточно, чтобы убить время. Мне было скучно. Скука проела меня до печенок: какой же я идиот, что согласился взяться за эту тягомотную работу. Память, словно издеваясь, подсказала ту сцену, когда Ло Чан явился ко мне, чтобы нанять для охраны своей лавочки.

— Имей цесть видеть мистера Дзека Хейдзи?