Девья яма

Издательство благодарит литературный конкурс «Короткий список, или Саламандра»

Автор благодарит Надежду Щербакову за помощь в работе над рукописью

Они всё ещё здесь. Их не слышно, но они здесь. Оба. Не уходят. Ищут. Может, совсем рядом. Прямо за этой дощатой стеной.

Закрыть глаза. Не дышать. Даже не думать о них.

Господи, господи, как же страшно!.. Нет, не плакать. Нельзя даже всхлипнуть. Любой звук выдаст. Замереть и ждать. Они уйдут. Постоят. Поищут. Не найдут и уйдут. Просто жди. Просто представь, что ничего не происходит. Представь, что сейчас лето. Или даже весна. Вот соберёшь Грома и поедешь в поля, за реку, на станцию – куда угодно. Просто поедешь кататься.

Нет, неправда, всё уже давно не так! Тут даже пахнет по-другому – не живым, не тёплым: овсом, соломой, лошадьми. Пустой, безжизненный запах. Что брошенный дом, что брошенная конюшня – пахнет одинаково: пустотой и смертью.

Но когда же, когда всё осыпалось, повалилось и рухнуло? В какой момент понятная, счастливая жизнь превратилась в кошмар, горячечный бред? Ведь совсем недавно она была иной. Когда? Прошлой весной? Да, они как раз уезжали – папа и Марго.

Это было в апреле, сразу после Пасхи. В апреле семнадцатого. Прозрачном, радостном. Какой день тогда стоял – яркий, умытый! Небо высокое-высокое, и сияющий парк замер в напряжённом, волнующем ожидании – вот-вот прыснут в небо первые зелёные искры.

Они выехали утром. Игнат вёл от дома шагом и только у ворот тронул рысью. Колокольчик звенел на весь парк – Марго любила, чтобы с колокольчиком. Прихоть, каприз. Но мило.

А они вышли позже, дали фору. Уже собранный Гром стоял у конюшни, и вместе они слушали удаляющийся колокольчик – а сердце брякало таким счастьем, такой невозможной радостью!

А потом – в седло, и сразу в гору. Гром взял в галоп с места. Замелькали, замелькали – ветки, деревья. Берегом промчались – дом остался позади. И вылетели на длинный, прямой, к воротам ведущий выезд. Тут Гром вытянулся, как на скачках, только сиди и держись – или в стременах привстать, чтобы не мешать ему.

И крик – звонкий, победный, на весь парк:

– Э-ге-гей!

Сначала шляпка мелькнула – Марго приподнялась в коляске, увидела, замахала.

Потом папа.

А они уже их настигали – куда двоим упряжным против Громушки!

– Вот чёрт какой! – слышался ворчливый голос Игната.

Папа смеялся, а Марго аж заливалась смехом, который звенел, как колокольчик, и махала шляпкой.

– Возвращайся! – папа, сквозь смех.

– Ух, раззадоривашь, ваша светлость! По-берегись! – Игнат встал на козлах и хлестнул воздух. – П-шли! Давай! Д-дармоеды! Н-но!

Пара разгонялась медленно, как паровоз. Подъём кончился, и вылетели из ворот на полном ходу. Тут пришлось Грома сдержать, а то он рвался вперёд, но надо же с ними вровень, лица их видеть, смеяться им в такт. Гром шёл широким, удобным галопом, легко, без натуги, пока упряжные рвались, ширя ноздри. Можно откинуться в седле и расслабиться, позволить ему идти как хочет.

– Прибавь, прибавь, родимые!

– Не сдавайся, Игнатушка, милый, гони! Вот ведь заноза! Всё равно не возьмём тебя с собой! Правда, папа? – Марго показывала язык.

– А и не надо! Звать станете, не поеду!

– Езжай домой! – кричал папа.

– До встречи в Петербурге! – Марго махала рукой.

Дорога ушла вправо, на станцию. Всё, проводили… Отпустить повод и слегка привстать в седле. Гром, умница, понял и пустился прямо, на луг, размашистой рысью. Коляска ещё долго мелькала за холмом, поднимая пыль.

До встречи в Петербурге…

А потом всё кончилось, и теперь не скажешь когда. В октябре? В марте? Папа звал, папа требовал, чтобы бросали дом и приезжали. Сначала в Петербург. Потом за границу. Сейчас они с Марго, наверное, уже в Париже. От отца давно не было писем, но должны быть там – полгода прошло с последней почты. А мама всё не решалась оставить дом. Ждала, на что-то надеялась. Решилась вот только теперь, а теперь что? – поздно. Людей не осталось. Лошадей не осталось. Грома последним отдали тому же Игнату, он один ещё приходил к ним по старой памяти. Даже хлеб приносил и почти не брал за это вещей. Впрочем, брать-то было уже нечего – давно растаскали. Свои ли, чужие – кто знает. Мама уберегла только библиотеку, хотя кому здесь нужны книги даже и на русском, а тем более на французском, английском, немецком? И Грома держали и прятали как могли, летом пасли сами, осенью делились с ним хлебом.

Третьего дня мама отдала его Игнату с уговором, что отвезёт их на станцию сегодня ночью. И где теперь Игнат?

Ни Грома, ни Игната.