Девочки

Ник Келман был стипендиатом Массачусетского технологического института, где обучался в аспирантуре по когнитивным наукам. После нескольких лет работы в независимом кино, он участвовал в проекте Университета Брауна по литературному творчеству, где завоевал приз Джеймса Эссетли за дипломную работу. Сейчас он пишет и преподает в Нью-Йорке, где живет вместе со своей тридцатилетней подругой и собакой.

Когда они стали такими юными? Эти девочки, которые еще вчера были так далеки от нас, что казались нам другой страной. Скажите мне, когда они стали детьми?

Детьми, которых нам так хочется баловать и которым так хочется потакать. Детьми, которым мы готовы отдать все что угодно, все, чего они хотят. Абсолютно все. За исключением самих себя. Ибо мы — это вовсе не то, чего хотят дети. Потому что детям это не понятно.

Но, в отличие от детей, они заставляют нас трепетать. В отличие от детей, они способны уничтожить нас взглядом. Одним лишь взглядом. Или одной своей кожей, такой упругой на каждом сантиметре их тел. Своими плоскими животами, ничем не поддерживаемой грудью и худенькими коленками. Своими «многообещающими, как распускающийся бутон» губами, ибо ничто не похоже на распускающийся бутон так, как девичьи губы, даже сами бутоны.

И когда они перестали действительно игнорировать нас? Когда они начали подлизываться к нам? Когда мы пленили их? Нашими деньгами, компаниями, ощутимой стабильностью. И когда мы стали мужчинами, до такой степени ревнивыми?

Возможно, ты даже встретишь ее снова. Возможно, на обледенелом поле у стен средневековой каменной церкви. Возможно, пересекая маленькую пустынную площадь, где не будет никого, кроме тебя, ее и уличного торговца кокосовой стружкой. Возможно, в переполненном метро, где зловоние сладостей, чипсов и металла вынуждает вас обоих дышать ртами, дышать часто и тяжело, как животные. Но не так, как вы это делали когда-то.

И это она узнает тебя, не ты ее. Она произнесет твое имя неуверенно, со знаком вопроса. А ты еще какое-то мгновение не сможешь сказать в ответ ни слова, хотя и так уже смотришь на нее в полном безмолвии несколько минут, и лишь затем подумаешь: «Нет, этого не может быть!» Более того, ты произнесешь ее имя с удовольствием. Но не так, как ты это делал когда-то.

— Боже мой, — скажет она, — ты почти не изменился!

— Ты тоже выглядишь потрясающе, — ответишь ты. Но это не то, о чем ты подумаешь. Ты подумаешь о том, что сам никогда бы ее не узнал.

Она не то чтобы выглядит плохо, она выглядит — как? — на свои тридцать. Для своего возраста, в сущности, она смотрится великолепно. И если рядом будут другие мужчины, ты заметишь их пристальные взгляды, скользящие по ней. Если вы будете на пляже, ты удивишься — если, конечно, та информация была верной, — как по-прежнему уверенно она носит бикини после рождения троих детей.

И все же ты никогда бы ее не узнал.

— Это костюм от Шанель? — Ты услышишь, как произносишь эти слова, но не сможешь остановиться. — Я думал, ты ненавидишь Шанель. Ты всегда говорила, что это… как там? — И здесь ты внезапно смутишься на мгновение, затем, улыбаясь, открыто пародируя, ты все-таки произнесешь это слово именно так, как тебе всегда хотелось бы, как она сама говорила его когда-то, так свободно, так серьезно, так давно, — …буржуазно?

— Не знаю, — пожав плечами, скажет она. — Сейчас мне это нравится.

И она смутится оттого, что ты упомянул это словечко в той манере, в какой она употребляла его сама. Когда она верила, что оно что-то значит. Смутится. Даже сама признает, что она уже не та. Но решит, что причина изменений в том, что она чего-то добилась, а не в том, что что-то потеряла.

Ты был в Пусане.

Когда ты летел, порт был скрыт за облаками. Города было совсем не видно, лишь верхушки гор. Мужчина справа от тебя, кореец, произнес:

— Ха! Это смог! Смог! Не так уж приятно, а? Смог! Ха-ха! Ха-ха! Смог!