Детство в мегаполисе, или записки современной матери

Моему сыну почти уже десять. Мы с ним настолько разные люди, что просто диву даешься. Странно, что мы еще как-то находим общий язык. И дело не в том, что я женщина, а он, пусть маленький, но мужчина. Мы принадлежим не просто к разным поколениям, а к разным эпохам. Или, если угодно, к разным цивилизациям.

Для меня большой город всегда был чем-то сугубо внешним, не имеющим никакого отношения к моему душевному миру. Меня всегда влекло на природу — в лес, к морю, в горы. На худой конец, в сады и парки, которых в Москве, к несчастью, не так уж много, и расположены они на окраинах, куда не всегда легко доберешься. Я, кстати, еще помню старинную Москву, где даже в центре (Таганка, Даниловка, Лефортово) стояли деревянные бревенчатые дома с резными наличниками, палисадниками, голубятнями и курятниками во двориках. Зимой между рамами в этих домиках выкладывали для утепления пышную вату, украшенную блестками фольги или конфетти. Где сейчас такое можно увидеть — может быть, в подмосковных деревнях или в маленьких городах? В Москве уж точно — нет. Исчезают даже уютные каменные особнячки посленаполеоновской постройки: они рушатся от ветхости, их безжалостно сносят, лишают души, оставляя в лучшем случае только фасад и заменяя нутро новоделом…

Моя первая учительница музыки, незабвенная Татьяна Сергеевна, родилась в 1905 году и прекрасно помнила дореволюционную Россию. Мир мечтательных гимназисток и благородных офицеров, интеллигентных священников и семейных собраний в сельских усадьбах, где обязательно звучал рояль и читались вслух стихи, был родным для нее миром, который она сумела сохранить и подарить мне — выросшей в «хрущобе» среди совершенно советского быта. Вероятно, благодаря общению с людьми этого поколения моя память оказалась обращенной вглубь, и мне было изначально понятно и близко то, что нынешним молодым кажется заумным plusquamperfectum.

Мой сын — другой.

Дитя убранистической цивилизации.

Его время — praesens.

Или даже futurum.

В первые недели после рождения он, вместо прогулки, спал на лоджии. Вместо шороха листьев и птичьих посвистов (впрочем, на исходе лета птицы уже не поют) он слышал змеиный шелест шин, хищное рычание заводившихся моторов, визгливый скрип тормозов у светофора на перекрестке, вопли охранных сигнализаций, завывания милицейских и медицинских сирен… Когда я начала вывозить его в коляске, мы гуляли в ближайшем сквере — красивом, но безнадежно хиреющем островке недобитой природы, окруженном потоками постоянно куда-то мчащейся техники. Однажды я с изумлением наблюдала в этом скверике стайку свиристелей, лакомившихся осенней рябиной. Но с тех пор ничего похожего не случалось. В верхнем ярусе хозяйничали вороны, в нижнем — собаки из окрестных домов. Впрочем, ни хриплое карканье, ни взрывы лая не могли соперничать с неизменным basso continuo — глиссандирующим звуком шин, звоном трамваев на поворотах, электрическим гудением и щелканьем троллейбусов, разноголосыми сигналами автомобилей…

Таким предстал этот мир моему ребенку, рожденному на исходе XX века. Другого он не знал.

И начал, как мог, обживаться в этом.

Сказки и мультики про животных, плюшевые и пластмассовые игрушки, цветные картинки с изображениями хитрой лисицы, злобного волка, прыткого зайчика — всё это не производило на моего мальчика почти никакого впечатления.

Иное дело — машины. Однажды я застала годовалого малыша за странным занятием: он с сердитым пыхтением загребал ручкой по странице картонной книжечки, на которой красовались несколько ярко нарисованных грузовиков. Ему хотелось взять игрушку, и он не понимал, почему она не берется. Грань между реальным предметом и его изображением была недоступна его пониманию. Всё это напоминало известный анекдот о греческом художнике Апеллесе, к картине которого слетались птицы, чтобы клевать виноград. Мне-то раньше казалось, что эта история — вымысел. Оказалось — вовсе нет. Чуть позднее Юрик примерно так же пытался взять с картинки ветку смородины. Но машины ввели его попросту в раж. Они окружали его с первых месяцев жизни, он видел их каждый день, он знал, что бывают очень большие, которые ездят по улицам, а бывают маленькие, которыми можно играть; всё было четко и ясно, пока он не столкнулся с образом очень точным — но нематериальным.

Тут меня осенило: современный городской ребенок не реагирует на традиционные сказки про животных потому, что они для него — полностью вне зримой и осязаемой реальности. Сколь угодно правдиво нарисованный медведь, петух или козлик для него — такая же абстракция, как «Черный квадрат» Малевича. Последнее, пожалуй, даже понятнее, поскольку может вызвать ассоциации с черной коробкой, с раскрытой дверью в темную комнату или ночным небом за оконным переплетом.

Эти дети так далеки от нас, прежних…