Дети

Наш приятель, инженер с пробивающейся сединой в волосах, однажды вечером рассказал нам об одном эпизоде из своего детства:

– Была Страстная неделя. Дети не любят эту предвесеннюю пору, когда земля еще пуста и ветки голы, когда нет ни снега, ни цветов, ни фруктов, ни зимних забав, ни купания. В такие дни, оседлав качающиеся заборы и жмурясь на мартовском солнце, эти маленькие люди изобретают новые, зачастую странные и жестокие игры.

Признанными атаманами на нашей улице были Миле и Палика. Миле, сын пекаря, бледный, с изможденным, не по годам суровым лицом. Толстощекий, румяный Палика по отцу был венгр и, хотя родился на одной с нами улице, необычно растягивал слова, и речь у него была затрудненная, словно он говорил с набитым ртом. Наши атаманы вели яростную борьбу с вожаком соседнего околотка. Им был один наш ровесник Степо Кривой, который уже умудрился остаться без глаза. Все прочие составляли армию, не отличавшуюся постоянством и дисциплиной, но агрессивную и горластую.

Как в любой борьбе, и мы сталкивались с верностью и отвагой, сомнениями и вероломством, слезами, кровью, изменами и клятвами.

Чуть ли не каждый день, когда под вечер мы собирались у каменного фонтана, атаманы отзывали нас в сторонку по одному и напряженным, глухим голосом спрашивали:

– Ты за меня?

В один из таких весенних дней – был Великий четверг – Миле и Палика позвали меня идти с ними завтра после обеда бить евреев. Подобные экспедиции в еврейские кварталы совершались несколько раз в год – обыкновенно по нашим или еврейским праздникам. Мне, никогда раньше не участвовавшему в таких подвигах, была таким образом оказана большая честь. Думаю, обедал я в тот день кое-как, сам не свой от возбуждения. Отправились мы сразу после обеда. Прежде чем спуститься вниз и перейти реку, мы остановились на углу, уселись на отполированную каменную плиту, и Миле с Паликой тщательно, опытным глазом осмотрели наше оружие. У Палики была невиданная охотничья палка, он обил ее гвоздями и заострил на конце. Миле свое оружие смастерил сам. Резиновый шланг с одного конца начинил свинцом, а другой конец прикрутил веревкой к запястью. Гибкая дубинка была предметом его особой гордости, он называл ее «дьяволицей». Как всегда невозмутимый и суровый, он нагнулся над ней и подправлял нижний конец острым ножичком.

Мне досталась сломанная жердь, только что вырванная с мясом из какой-то ограды, внизу еще торчал гвоздь, которым она была прибита к перекладине. Я стыдился своего оружия, оно представлялось мне жалким и убогим. Миле забрал его у меня, ловко вытесал рукоять и несколько раз со свистом взмахнул им над своей головой. Я тут же попробовал сделать то же, но такого свиста, как у Миле, у меня не получилось.

Мы спустились на улицу, где обычно подстерегали еврейских ребят и расправлялись с ними.

– Праздник у них. Они сейчас вокруг воды ходят, – сказал Палика со знанием дела, сторожко, точно охотник, озираясь по сторонам.

Однако еврейских ребят не было видно. Злым, повелительным голосом Миле предложил пойти в сторону торгового квартала. На первом же углу Палика остановился и сдавленно крикнул:

– Вон жидята!

И правда, в глубине улицы возле каменного фонтана играли четверо празднично одетых мальчишек.

Миле лишь бросил на Палику укоризненный взгляд, дав знак следовать за ним и делать то, что делает он. Резиновую дубинку он спрятал за спину и пошел неторопливым шагом, рассеянно глазея на дома и лавки. Так мы приблизились к фонтану. То ли наш вид показался еврейчатам подозрительным, то ли они уже привыкли к таким нашествиям, но они, будто косули на лесной опушке, разом вскинулись и спрятались за фонтан. Сердце у меня колотилось бешено. Не мигая я смотрел в затылок Палики.

Чтобы обмануть противника, Миле притворился, что идет по другой стороне улицы, однако, когда до фонтана оставалось всего несколько шагов, он с пронзительным гиком бросился на еврейских мальчишек. В первое мгновение казалось, те будут защищаться, но, когда Миле ударил одного своей жуткой дубинкой по руке и когда и мы с Паликой подбежали, мальчишки сломя голову бросились наутек.

Но мое внимание было приковано не столько к ним, сколько к Миле, к той стремительности, с какой он скинул с себя напускное спокойствие и превратился во что-то новое и незнакомое. Совершенно отдельно от него я слышал и видел его крик и удар. Они существовали как бы сами по себе, как первые приметы неведомого мне огромного, страшного, волнующего мира, где жизнь каждого висит на волоске, где надо бить и принимать удары, где ненавидят и ликуют, гибнут и торжествуют победу, мира, в котором мне мерещились невиданные опасности и несказанно прекрасные мгновения счастья.