Дети белой богини

Город n можно было бы пересечь на хорошей машине всего за пятнадцать минут, если бы не отвратительные дороги. Сеть транспорт­ных артерий, кровеносная система города, стре­мительно дряхлела, и оттого, не будучи еще без­надежно больным стариком, N старательно избе­гал сколько-нибудь резкого движения.

N вырос также, как и многие его ровесники, города-стотысячники, из небольшого поселения, чье месторасположение издавна привлекало тор­говцев и завоевателей. И по сию пору там красу­ется храм, вокруг которого сгрудились приземи­стые купеческие дома. Дата их рождения теряет­ся в позапрошлом, девятнадцатом, веке. Велико­возрастное сердце N, его исторический центр, по мере сил оберегалось городскими властями, в то время как новые микрорайоны были предостав­лены самим себе.

Линия границ разросшегося города чем-то на­поминала человеческий силуэт. На въезде в N гос­тей встречала широкая улыбка: двух и трехэтаж­ные кирпичные коттеджи могли ввести приезжего в заблуждение, что с N все в полном порядке. Что он бодр, здоров, весел и процветает. Поселок, в котором жил весь городской бомонд, с горькой иронией звался в народе «Долиной Бедных».

Здесь жизнь била ключом. Начальники слов­но устроили соревнование: кто больше удивит N. Но тому, похоже, было уже все равно. Микро­район, именуемый Фабрикой, тянулся вдоль ши­рокой дороги и когда-то был правой рукой N. Он строился при швейной фабрике, крупном и весьма прибыльном предприятии. Но теперь, большинство цехов закрылись, микрорайон за­хирел.

Заводская застава, а в просторечье просто За­водская, левая рука N, выросла вокруг военного завода. Пока не грянула конверсия, новые пяти­этажки сдавались регулярно, раз в год. И снабже­ние там .было лучше, чем везде в городе. Теперь Заводская оказалась рукой отрезанной. Обще­ственный транспорт изо всех сил делал вид, что ее не существует. Но рука жила, сдаваться не собиралась, и каждый рыночный день цепочка за­водских тянулась к главной магистрали города, которая вела к рынку.

Был в N и частный сектор. За два века он слил­ся с городом настолько, что они составляли те­перь единое целое. Одна деревенька звалась Ольховка, другая - Мамоново. И мамоновские, и ольховские разводили скот, выращивали овощи на прилегающих к домам клочках земли. На этих деревеньках, как на ногах, старых, но все еще крепких, прочно держалось благополучие N. Ни в молочных продуктах, ни в мясе, ни в картофеле недостатка не было.

Мамоновские были покрепче, и дома у них получше. Ольховские им завидовали, даже на рынке рядом не вставали. И драки затевали они. Объединяла жителей окраин ненависть к обита­телям Долины Бедных. В этом и фабричные, и заводские, и мамоновские с Ольховскими были едины, но поделать ничего не могли. Долина Бед­ных их просто-напросто не замечала. Или делала вид, что не замечает. За ее презрением скрыва­лись страх и отчаяние. Многие жители Долины вышли кто из Фабрики, кто из Заводской, а кто из Мамоново и Ольховки, и боялись они своего про­шлого так же, как и будущего. Ибо каждый день видели остовы недостроенных особняков, обгло­данные ветром кости фундаментов. Недаром го­ворят —как пришло, так и ушло. И еще—чем выше взлетишь, тем больнее падать. А когда весь N только этого и ждет, а потом радуется, как ребе­нок, больнее вдвойне. Но о страхах своих Долина Бедных молчала, в то время как о победах, что боль­ших, что маленьких, звонила во все колокола.

И N все сильнее сжимал кулаки.

Крайний коттедж, один из самых небольших и неброских в поселке, принадлежал старшему следователю городской прокуратуры по особо важным делам Герману Георгиевичу Горанину…