Дет(ф)ектив

Он жил в Тюбингене — в горной, крошечной, шоколадно-пряничной Швабии — не в сомнамбулическом наваждении, а в беспощадно ослепительной вспышке странного фотоаппарата, который производил с жизнью операцию, обратную всем этим оптическим чудесам: цвета, предметы, даже запахи превращая в чувства, причем в контрастные, даже черно-белые. Масштаб — этот волшебный камертон на службе разума-ментора — можно представить любым: итог известен. И этот итог — демон может появиться в любую минуту, хотя именно ближе к вечеру его начинало томить беспокойство — даже предположительно не оставляет шанса избрать в качестве проявителя сахарный сироп, слишком полагаясь на случай, щедрость которого редко бывает чрезмерной. Да и так ли широк выбор, который судьба представляет пусть не эмигранту, а «добровольному изгнаннику», поющему фальцетом: цветы последние милей — стоп. Довольно одного опознавательного знака в виде заезженного байронического оборота.

Hо и другая крайность — сразу открыть все карты и начать с ламентаций принципиального аутсайдера, типа: Боже, за что (и когда) ты меня покинул, или — как веревочка ни вейся (каждый дописывает сам) — вряд ли разумна. Пусть другие упиваются мыльной оперой псевдо-гамбургского счета, ему вполне сгодится счет тюбингенский.

Первые несколько раз он нарочно оставлял машину за два квартала, чтобы шум ревущего двигателя не выдал его; ощущая себя чуть ли не гангстером, пристегивал портупею с кобурой, проворачивал барабан в своем «кольбере», снимал и опять ставил его на предохранитель, засовывал пистолет в кобуру; стараясь не шуметь и делать все как можно тише, чтобы не разбудить фрау Шлетке, которая, скорее всего, не проснулась, даже если бы обвалилась — сравнение с крышей оставим на месте, чтобы не отпугнуть всех или многих сразу.

Как гром среди ясного неба с оглушительным грохотом летели, мстительно шипя и шелестя страницами, книги с задетого стула, передавая громогласную эстафету сердцу с последующим фейерверком коротких взрывов в его чутко резонирующем мозгу. Десять веков, десять мучительно длинно текущих секунд, чтобы удостовериться в отсутствии реакции на его неуклюжесть, и для успокоения чечетки все еще подрагивающих связок где-то в районе левого голеностопа. Замок в двери открыт заблаговременно. Кротко всхлипывают две ступеньки крыльца — подошвы растирают невидимые лужицы, оставшиеся от шедшего под вечер дождя; пара шагов почти наобум в кромешной темноте, удвоенной привычкой к свету, какие-то кусты, ветки — кажется, днем их не было, хруст гравия и, как предательский шепот Яго, выход на авансцену в виде матово отсвечивающих серо-мраморных плит дорожки, освещенных светом уличного фонаря.

Прогулочный шаг, неторопливость походки, маскирующие напряжение. Мало ли кто, борясь с бессоницей, смотрит сейчас на него сквозь стекло и, позевывая, видит джентльмена, которому остро захотелось выпить кружку пива в ночном баре или надо успеть на поезд Мюнхен-Брюссель, делающий остановку в Штутгарте. Завтра, послезавтра, прямо сейчас нужно быть готовым к вопросу фрау Шлетке, Гюнтера или любого другого статиста, выбранного случаем из дневной массовки: «Герр Лихтенштейн, почему вы не ставите машину у дома?» — «Hе нашел места для парковки. Опять не повезло, подъехал — и все было занято, а потом поленился выходить и перегонять машину еще раз». Разводя руками, симулируя смущение и беспомощность.

Андре указала бы ему на две, три, двадцать две ошибки, которые он допустил, стараясь не выбиться из стиля, мимикрируя под обыкновенного обывателя, взбалмошенного полуночника или любителя нескромных похождений. Подлинник недостижим, а подстрочник всегда пестрит несуразностями, исправить которые в силах лишь тот, кто подпишет перевод по наследственному праву носителя языка.

Слава Богу, разогревать двигатель нельзя, если не хочешь нарваться на штраф, а патрульная машина всегда вырастает как из-под земли, особенно сейчас, когда вся благонамеренная округа спит бюргерским сном праведников, и звук его мотора слышен за десять кварталов. Фольксваген с выдвинутой заслонкой подсоса ревет, взбираясь в горку, но самое страшное уже позади, а о том, как он будет возвращаться, заметая следы своего ночного путешествия, пока можно не думать.