Десятка

Дорогие читатели!

Вы держите в руках антологию современной отечественной прозы с абсолютно на первый взгляд произвольным и личным выбором авторов. Чтобы объяснить свою логику составителя, которая мне кажется, наоборот, объективной и почти единственно возможной, я и пишу это небольшое предуведомление.

Глядя со стороны, кто-нибудь наверняка скажет: вот она, мафия, круговая порука, то-се.

И тут как ни ответь, все найдутся недовольные.

Скажи я, не без комсомольского задора: «…о да, о да, мы поколенье — мы поколенье нулевых…» — тут же спросят, а кто вас, собственно, назначил в поколенье, молодые люди?

Скажу я: нет никакой поруки, потому что из этой десятки половина друг друга элементарно не знает — опять не поверят. Конспирология — любимая наука нового времени, суть ее — не верить глазам своим, но домыслить реальность по вкусу.

Посему отвечу просто.

Отчитаться за «нулевые» решил единолично я, и отобрал своих сотоварищей по литературе тоже я сам.

Все участники «десятки», получившие мои письма с предложением заявиться в качестве одной компании, сразу ответили согласием. Внешний вид, достоинства, недостатки и прочие общечеловеческие качества других участников «десятки» никого, насколько я помню, не смутили. Обычным ответом на мое предложение было: «Да, все ребята отличные, я за».

Принципы, по которым собиралась эта компания, — элементарны.

Во-первых, это писатели, которые начали публиковаться в «нулевые» годы.

Поправьте меня, если я оступился, но, по-моему, в 2000 году одновременно дебютировали Шаргунов, Елизаров и Абузяров. Писатель Данилов появился в 2002 году, Самсонов — в 2003, Гуцко — в 2004, Садулаев — в 2005, Рубанов — в 2006.

Один Сенчин чуть заступил черту и дебютировал в толстом журнале в 1997-м, но это, скорей, статистическая погрешность, да и первая книжка у него вышла в том же 2000.

Во-вторых, это писатели, которые в «нулевые» годы обрели какой-никакой успех, и в том числе — если хватило рук — дотянулись и сорвали себе по подарку с вечно новогодней елки литпроцесса.

В 2001 году Шаргунов взял «Дебют» (и со скандалом передал денежный эквивалент премии Лимонову, сидевшему тогда в тюрьме). В 2002-м Сенчину выдали «Эврику». В 2005 году Гуцко оборвал себе «Русского Букера». В 2008 все того же «Букера» крепкими харьковскими зубами в один укус сгрыз Михаил Елизаров. В том же году Садулаеву досталась «Эврика». И, наконец, в текущем 2011-м, с некоторым запозданием (лучше, чем никогда), Ильдар Абузяров получил Новую Пушкинскую премию.

То есть, чтобы составить эту компанию, достаточно было просто следить за пробегающими мимо литературными ландшафтами.

Никаких иных причудливых форм компанейства тут, милостивые государи, нету.

В первую очередь нет идеологического компанейства — потому что, к примеру, насколько я могу догадываться, политические взгляды Елизарова и Гуцко вообще противоположны.

Другой вопрос, что все собравшиеся здесь так или иначе убеждены в наглядном крахе российского либерального проекта — но покажите мне вменяемого молодого писателя, который в этом не убежден.

Тем более что главное сходство тут, скорей, другое: перед нами люди, по большому счету равнодушно отнесшиеся к деленью на патриотов и демократов. Они сразу выпали из тех парадигм, как из чужого гнезда. Отношение к советской власти для поколения «нулевых» не было определяющим: какая, в конце концов, разница — советский или антисоветский, раз это ничего уже не объясняет.

А вот что именно объясняет наше время — они (мы) и пытались понять, каждый в силу своих возможностей.

Впрочем, с возможностями-то как раз все в порядке, в чем я и предлагаю вам убедиться немедленно.

Захар Прилепин

Родился 12 декабря 1980 в г. Подольске Московской области.

Окончил Литературный институт им. Горького.

Работал книгопродавцем, копирайтером.

Публикуется с 2003 года в «Литературной газете», «НГ-Экслибрис», в журналах «Знамя» и «Октябрь».

Произведения переведены на итальянский и английский языки.

Библиография:

«Ноги», Амфора, 2007.

«Аномалия Камлаева», ЭКСМО, 2008.

«Кислородный предел», ЭКСМО, 2009.

Не было у Бога неба, не было звезд. Над лагерем, запруженным холодным беспощадным белым светом больших прожекторов, над плацем, забеленным снежной крупой, отчаянный, взахлебный, рвущий, рыдающий, ощеренный, клыкастый песий перебрех, не расходясь, стоял — с урчанием вгрызаясь, кусали, рвали, жрали мясо тьмы взбешенные псы ночи, когтились, клацали зубами, упруго-мускулисто бились и хрипели, уже как будто конвульсивно дергались, охваченные спазмами своей же безысходной злобы, сбивались вдруг на совершено человеческую интонацию, затягивая жалобную песню, и было тут уже не отличить, вот в этом всюдном лае, высокого и чистого, будто бы детского, рыдания от злобного хохочущего лая бесноватых, от хохота танцующих на адских сковородках грешников.