Деревенский словарь

Книга издана при поддержке Министерства культуры РФ и Союза российских писателей

Портрет автора: Денис Микульский

Фото на обложке: Денис Микульский

Рисунок карты: Владимир Эль

Книга памяти. Книга о памяти. Автор – как заложник минувшего – отступает в свое детство, чтобы реанимировать его в слове. Перевоплотить словесно. Заново соткать ткань утраченного бытия.

Для этого – зацепки, ключевые слова, расположенные в алфавитном порядке. Каталог бытия. Недавно так по-своему делал прозаик Андрей Волос в своей «Алфавите». До него – Борхес, Кортасар, Павич…

У Ольги Коробковой свой подход. Она погружается в прошлое, как в мистериальное время полноценного, счастливого, безмятежного существования, каждая минута которого оправдана и едва ли не обожествлена.

Сообразя контекст, мы понимаем, что перед нами мир русской деревни не в лучшие для этой деревни времена. Но увиден он детскими глазами, а потому оказался сущим Эдемом, бытием до грехопадения, полноценной вечностью. Так устроена память детства, вымывающая золотые крупицы из бездны прошедших дней.

Но есть и во вводных замечаниях автора, сквозит и далее в тексте горечь утраты. Коробкова заново проигрывает свой сюжет изгнания из рая. Почему оно случилось? Не от избытка грехов, а потому что жизнь так устроена, такова ее козырная мета.

Это рискованная экспедиция. Справиться со своим прошлым – означает освободить его. Отпустить. Оно отлетает, а ты остаешься, с опытом какой-то новой, еще небывалой свободы. Прошлое не ловушка, как было, пожалуй, у Пруста. А скорее трамплин для движения вперед.

Так устроены и стихи Ольги Коробковой. Они предельно нериторичны. В них нет спекулятивных интонаций и акцентов. Есть медитативные опыты, попытки освобождения.

Книга, которая включает в себя и прозу, и стихи в равноценных, я бы сказал, долях – это, по сути, автопортрет. И чуточку автофикшн, не без того, а как без него, если невербальное вещество существования на наших глазах претворяется в вербальный текст. Текст, позволяющий, кстати, понять и то, что полной свободы нам не дано – и абсолютной независимости от собственной памяти тоже. В книге тонко уравновешены данничество перед памятью и то свободное вдохновение, которое питается всем на свете, оборачиваясь не просто стихами или прозой, но еще и судьбой, родиной, верой, смертью, вечностью.

Евгений Ермолин,

литературный критик, журналист, историк культуры, блогер, краевед

Астры. Они расцветали в нашем палисаднике под окнами дома уже в конце августа. И последними отцветали, уходя под снег… Но этого, после отъезда в город, я уже не видела. А вот на исходе лета: дождь, хмарь, сырость и растрёпанные астры, запутавшиеся в мокрой траве. И серые низкие облака над палисадником, над крышей дома…

Автобус. Из города и в город – только на автобусе. Ходил он плохо: рейсы отменяли, переносили, задерживали, машины ломались, машин не было. Часами, с котомками, ждали мы на автовокзале. Ура, сели; деревня началась!.. А ехать в город или ждать своих из города – тут уж можно было ориентироваться только приблизительно. С горки нашей смотрели: кажется, показался на Кушляевской горке, – бегите скорее!.. Бежали, или ждали, или шли пешком в конце концов.

Берёзы. Возле нашего деревенского дома росли четыре высоченных берёзы. И многие годы прошли под сенью этих берёз. Ветви их расчесывал ветер. По состоянию берёзовых крон мы определяли погоду. Верхушки их, казалось, задевали облака, траву под берёзами рябило от пятен ажурных теней. Меж двух берёз подвешивали гамак. Пристроившись около корней, пытались строить шалаш, следили за жизнью в скворечнике на старшей берёзе. Первого своего котенка я снимала с берёзы, приставляя к стволу грабли и прочие инструменты (лестницы не нашлось). А однажды папа сделал веревочный блок, я, маленькая, села на доску и поехала по берёзе вверх, очутившись в самой гуще берёзовой жизни.

Когда соседи, чью крышу гноили ветви наших берёз, стали настаивать на порубке деревьев, пришлось пожертвовать старшей берёзой. Дело было в начале августа; берёза моментально пожелтела, почувствовав свою обречённость.