Деньги: Записка самоубийцы (Money: A Suicide Note)

Посвящается Антонии

Это записка самоубийцы. Когда вы ее отложите (а такие вещи всегда нужно читать медленно, чтобы не упустить ни одной улики, ни одной красноречивой оговорки), Джона Сама уже не будет. По крайней мере, по замыслу. Кто их знает, эти записки, правда? В планетарной совокупности всей жизни, записок о самоубийстве гораздо больше, чем собственно самоубийств. В этом отношении они подобны стихам, записки о самоубийстве: когда-нибудь каждому приходит в голову попробовать себя на этой ниве, и не имеет значения, есть у вас талант или нет. Все мы пишем их у себя в голове. Обычно записка – это главное. Поставив точку, вы продолжаете свое путешествие во времени. И не жизнь истекает, а записка. Или наоборот. Или смерть. Кто ж их знает, эти записки, правда?

Кому записка адресована? Мартине, Филдингу, Вере, Алеку, Селине, Барри… или Джону Саму? Нет. Она предназначена тебе, читатель мой благосклонный, ненаглядный.

М.Э.

Лондон, сентябрь 1981

* * *

Когда мое такси свернуло с Эф-Ди-Ар-драйв, чуть ли не сразу за Сотой, то из проулка, хищно скребя осями асфальт, наперерез нам выскочил набитый черными «томагавк». Резко приняв влево, мы угодили колесом в глубокую колдобину или зацепили закраину люка; крыша кабины ухнула вниз и с грохотом ружейного выстрела припечатала меня прямо по макушке. Только этого мне и не хватало, и так голова, зубы, спина и сердце все время болят, плюс крепко набрался в самолете, в глазах плывет, и весь ватный.

– Ничего себе, – выдавил я.

– Угу, – отозвался шофер из-за покрытой сетью дощин пластиковой перегородки. – Торч просто.

Водитель был лет сорока, поджарый, лысеющий. Немногочисленные пряди, длинные и влажные, свисали на шею и вдоль плеч. Для пассажира шоферы такси к этому и сводятся – сердитые шеи, сердитые лохмы. Данную сердитую шею испещряли сплошные воронки и кратеры, а багровые на просвет уши так и лучились нерастраченной подростковой злобой. Ссутулившись, он бессильно уронил на руль длинные руки.

– Всего-то сто мужиков надо, – бросил он мне. – Сто мужиков, таких, как я, и в городе этом гребаном ни одного черномазого не останется, ни пиара.

Я напряг слух. Последнее время меня стал мучить шум в ушах, мне то и дело что-нибудь мерещилось. Рев реактивного двигателя, бьющееся стекло, леденящий душу скрежет. Обычно утром, но не только. Например, сегодня в самолете – если, конечно, не путаю.

– Чего? – прокричал я в щель перегородки. – Сто мужиков? Всего-то?

– Как не фиг делать. Тушки покруче – и как не фиг делать.

– Тушки?

– Точно, пушки. Пятьдесят шестой калибр. Скорострельные.

Я откинулся на спинку и потер затылок. На паспортном контроле я проторчал два часа, подумать только. На очереди мне вообще потрясающе везет. Знакомо, правда? Хо-хо-хо! – думаю я, успешно протолкавшись в хвост самой короткой очереди и отдавив по пути не одну мозоль. Но самая короткая очередь не просто так самая короткая. Передо мной стоят одни марсиане, птеродактили, пришельцы из параллельного мира. Каждого из них неулыбчивый громила поперек себя шире в стеклянной кабинке должен выпотрошить и упаковать в цинковый гроб. «Работать или отдыхать?» – наконец услышал я вопрос. «Надеюсь, только работать», – совершенно искренне ответил я. С работой у меня обычно все путем, А вот на отдыхе вечно нарываюсь, причем весьма чувствительно для кармана… Потом полчаса в таможне, еще полчаса, пока не поймал этот вот мотор – и в придачу традиционный брызжущий пеной маньяк за рулем. Мне уже приходилось ездить в Нью-Йорке. Пять кварталов – и готово, весь изошел на слезы варварской тошноты. Даже подумать страшно, чем кончают питекантропы, которые занимаются этим весь день за деньги. Нет уж, увольте.

– Ну и зачем вам это? – спросил я.

– Чего?

– Перестрелять всех черномазых и пи-аров?

– Они думают, раз я кручу баранку….. – он оторвал от руля вялую расплющенную ладонь, – то уже не человек, а дерьмо.

Я вздохнул и подался к щели:

– Знаете что? – проговорил я. – Вы и есть дерьмо. Раньше я думал, это просто ругательство такое. Впервые вижу в натуре.

Машина вильнула к обочине и остановилась. Привстав с места, водитель постепенно развернулся ко мне. Лицо его было куда мрачнее, сочнее, удачней, чем я даже рассчитывал, – в наростах отложений и девчоночье, глаза сверкают, губы жеманно поджаты; словно под маской кожи скрывается другое – истинное лицо.

– Ладно, вылазь. Вылазь, кому говорю!

– Хорошо, хорошо, – и я пихнул к двери свой чемоданчик, лежавший рядом на сиденье.

– Двадцать два доллара, – сказал водитель. – По счетчику!

– Ничего ты у меня не получишь, дерьмо.

Ни на миг не отводя взгляда, шофер пошарил под рулевой панелью и дернул специальный рычажок. Замки всех четырех дверей с вкрадчивой готовностью защелкнулись.

– Слушай сюда, мудила жирный, – начал он. – Мы на углу Девяносто девятой и Второй. Деньги. Деньги гони.