День милосердия

По случаю судебного заседания Николай Александрович проснулся позже обычного. Разбирательство начиналось в десять, а суд находился на той же улице, в двух кварталах от его дома, — можно было не торопиться.

В приятной безмятежности пробыл он минуту-другую, тихо созерцая веселый напор яркого света в полосатые шторы, скрывавшие окно. Мало-помалу выплыло и зримо вспомнилось ночное нелепое видение: желтая вялая речка, голый остров, баржа с дохлыми лошадьми — серые туши вповал; остекленевшие глаза, оскаленные зубы. Речка, почти пересохшая, с мелкой водицей-жижей, вязкая тина, по которой приходилось пробираться к барже, — все это пригрезилось ему в самом начале сна, заснуть крепко он еще не успел, давило, покалывало сердце, и он слышал, как ровно дышала на соседней кровати жена, как шаркала на кухне престарелая теща, переставшая различать ночь и день, и как вдруг загудел и загрохотал в подъезде лифт.

Он потянулся, протер глаза — наваждение сгинуло, день окончательно вытеснил ночь. За окном по-весеннему задиристо чирикали, возились воробьи, ворковали голуби. Издали накатами долетал гул проносившихся трамваев, скрежет тормозов.

Он легко поднялся, пересек спальню и, раздвинув шторы, замер ослепленный. Воробьи, заметив его, примолкли было, но тотчас, словно и он был из их же свойской компании, продолжили перепалку. Спугнув их, Николай Александрович настежь распахнул окно и принялся делать зарядку.

Для своих шестидесяти он был в отличной форме. Крепкого телосложения, с широкой мощной грудью и сильными руками, он походил на боксера тяжелого веса, чуть располневшего, но еще в такой силе, что не дай бог противнику подвернуться под его размашку справа.

У него и лицо-то было как у бывалого боксера: крепкое, шишковатое, с прочным лбом, с приплюснутым, будто перебитым носом, с широкими выпяченными губами, словно во рту была защитная резинка.

Он подпрыгивал на носках, всхлопывал тяжелыми ладонями то над собой, то за спиной, и в такт с его прыжками позвенькивали пузырьки и флакончики с лекарствами жены на стоявшем в углу трельяже. Потом он повернулся к зеркалу и стал делать поклоны самому себе и приседания. На шее у него вздулись жилы, лицо покраснело от натуги, и по всему телу волною прошло тепло. Сосредоточенно глядя себе в глаза, Николай Александрович помассировал, помял бицепсы рук, мышцы лица, шеи, пригладил волосы — короткую седую стрижку, накинул махровый халат и затрусил в ванную принимать душ.

После душа он запел. Голоса у него не было никакого, этакий сипловатый басок, и слухом тоже не мог похвалиться, но петь, как это часто бывает с безголосыми, любил и пел в такие вот благодатные минуты наедине с самим собой. Да и отчего бы ему не запеть: хотя дважды дед, старым себя не чувствует; здоров — дай бог каждому в его годы; дети — два сына — поставлены на ноги, закончили вузы, работают инженерами, женаты, живут в отдельных квартирах, у самого трехкомнатная на троих; теща не вмешивается в его дела; с женой полное понимание. Слава богу, не обременен ни долгами, ни машиной, ни любовницами — штилевая полоса, полное благополучие.

Он разогрел овсяную кашу, обязательную часть завтрака, заварил свежий чай, съел два яйца всмятку и бутерброд с морской капустой (от склероза!). Последними глотками чая запил пилюли декамевита, который жена принуждала его периодически принимать, особенно теперь, весной. Быстренько сполоснул посуду под горячим краном, убрал продукты в холодильник и тут только заметил записку, оставленную женой: «Коха, б. д., купи молочного и картошку». Она звала его Кохой, сокращение ласкового «Колюха». «Б. д.» означало «будь другом»— тоже один из признаков быстротечной и все сокращающей жизни.

Сегодня времени оставалось еще изрядно, и после бритья Николай Александрович отправился сначала за картошкой, а обратным ходом зашел в молочный магазин.