День медика

Было девятнадцатое июня, «День медика», почитаемый бабушкой праздник, соперничать с которым смогли бы разве что Новый год и Яблочный Спас. Проснувшись по-дачному, около полудня, они неторопливо набросили изумрудную клеенку на круглый, подгнивший от дождей стол под яблоней. Ко времени праздничного завтрака в особняке соседей уже вовсю выстукивали молотками строители. Этот безмолвный усердный труд еще сильнее обострял ощущения воскресного дня. Под неутомимое строительство было приятно выносить и неторопливо расставлять на клеенке пузатую сахарницу с отколотой ручкой, керамическую вазочку с конфетами, соломенную корзинку с овсяным печеньем, вафельный торт, тарелку неизвестного происхождения с расплывчатой синей надписью «Общепит», посреди которой величественно располагался холодный слиток сливочного масла.

Давным-давно, в детстве, летние полудни казались густыми, как яблочное повидло, минуты тянулись так вязко и неповоротливо, что иногда их хотелось расшевелить и как следует подогнать. В распаренном, напоенном солнцем воздухе мерцали капустницы, мелькали пчелы. И старый, цвета яблоневой листвы деревенский дом был окутан гулом сотен прозрачных крылышек-пропеллеров, стрекотом, жужжанием, жаром. Где-то за рекой, на пригорке соснового леса, поспевала земляника. Вокруг террасы часто мелькала шоколадница цвета старинных икон, и бабушка объясняла, что это их снова прилетела проведать дедова душа.

Сейчас дачные дни разряжены и невесомы, как тоненький капрон колготок или паутинка крошечного, но шустрого паучка, который как раз перебегает стол, лавируя между тарелками. В голубовато-ментоловом небе – рассыпчатые творожные следы самолетов. Они завтракают за потемневшим от дождей и времени столом, а над ними, в листве высокой антоновки, которую бабушка грозится обрубить за то, что суки скрывают дом от солнца, сверкает очередной авиалайнер, идущий на посадку. Возможно, он везет загорелых, расслабленных людей с юга. Или улыбчивых, подобревших людей с запада. Или внимательных, бодрых предпринимателей с севера. Каждому листку яблони передается будоражащий гул. Дребезжит крыша соседского строящегося особняка, трясется уголок клеенки, приплясывает вазочка с конфетами, покачиваются ромашки палисадника, ветки смородины и сетка забора. Не так давно неподалеку возродили старый аэропорт, теперь дом постоянно окутан деловым серебряным гулом, рокотом пропеллеров, ревом двигателей. И бабочка-шоколадница, дедова душа, теперь проведывает их все реже.

Нина и Антон – еще студенты и не женаты. Обнявшись, сидят на выгоревшем матрасике садовой качалки. Небо прозрачное и ясное, дождя не будет ни к вечеру, ни ночью, ни завтра. За спиной в саду рассыпано щебетание, чириканье и посвистывание сотен пичуг. Будто бы усердно разыскивая что-то, ветер роется в листве вишен и старой ивы, кривого живучего дерева, к черному стволу которого прибит заброшенный скворечник.

Стоило бабушке нарезать сыр, тут же из-за угла террасы возникает парочка соседских котов. Впереди по дорожке невесомо пробирается Друг, похожий на маленькую рысь. Добродушный и ласковый, он целыми днями бродит вокруг их старого дома, умывается под яблоней, греется на солнышке или наблюдает за бабушкой с крыши. Несколько раз, во время дождя, Друг отчаянно царапал входную дверь, с надеждой заглядывал в низкое оконце и протяжно причитал. Скорее всего, просясь внутрь, он рассказывал о том, как пережил в деревне свою первую зиму. Дни были короткими и сумрачными, причитал Друг, ветер гулял по заснеженным клумбам под бетонно-серым небом. Заколоченные дачки съежились среди сугробов. Крючковатые черные яблони превратились в ворчливых замерзших старух. Изредка сосед, диковатый и хмурый пчеловод, которого некоторые считают колдуном, плескал котам в кастрюльку остывший суп. Морозные дни, метель и пургу соседские коты пережидали в сарае или, превратившись в хитроватых сфинксов, часами неподвижно сидели на крыльце. Из окна кухни их чуткие носы дразнил запах сырников с ванилью, курочки, поджаренной в кукурузном масле, тушеной телятины. Голодные коты обреченно стонали на голубом ветру, приносящем из лесу запах инея и хвои. От морозов и снегопадов их шерсть с каждым днем становилась все пушистее, что придавало полуголодной банде залихватский вид. Они тощали, становясь осторожными, юркими и пугливыми. При любой возможности старались проскользнуть в дом, пробраться на кухню, стянуть у хозяина что-нибудь со стола. Разъяренный пчеловод бегал за вором с вилами, хватал за шкирку, выносил на улицу и швырял в скрипучий полуночный снег.