Дело принципа

Азалии погибали.

В общем-то ничего удивительного, они и должны были погибнуть, ему следовало это знать. Человек, рожденный и выросший в Нью-Йорке, может сделать все по правилам: выкопать ямки определенной глубины, уложить их торфяным мхом, любовно посадить растение в это мягкое ложе, поливать его и подкармливать витаминами – и оно все равно погибнет только лишь потому, что его посадил городской парень.

А может быть, он излишне эмоционален. Возможно, в болезни растений виновата изнуряющая жара последних дней. Если дело в этом, азалии наверняка прикажут долго жить, потому что сегодня день обещает быть таким же жарким. Он выпрямился и грустно посмотрел на увядающие кусты, посаженные вдоль террасы. Еще один душный знойный день, подумал он, и сразу Вспомнил о своей конторе. Бросил быстрый взгляд на часы. У него есть еще несколько минут, во всяком случае, для того, чтобы успеть выкурить сигарету.

Достав пачку из кармана пиджака, он сорвал с нее целлофан и вытряхнул сигарету. Это был высокий, крупный мужчина с мускулистым, натренированным телом. Короткие черные волосы придавали ему мальчишеский вид. В свои тридцать восемь ему удавалось провести присяжных: они видели в нем наивного Юношу, который возбуждает дело, потому что так хочет народ. Это позволяло ему с внезапной яростью обрушиться на свидетеля и разбить в пух и прах его показания, нанизав их на сверкающий меч правосудия. В это утро, как, впрочем, и всегда по утрам, его голубые глаза были блеклыми после ночного сна. К полудню они вновь обретут свой изначальный цвет. Его внутреннее состояние всегда легко угадывалось по глазам.

Он сел на один из ротанговых стульев и, лениво попыхивая сигаретой, смотрел на реку и безоблачную синеву неба. Услышав звук открываемой двери, повернул голову.

– Разве тебе не пора? – спросила Кэрин.

– У меня есть еще пара минут, – ответил он. Она неторопливо пересекла террасу, склонилась над цветущей в горшках геранью, оторвала несколько засохших листьев и, бросив их в огромную каменную чащу, служившую пепельницей, подошла к нему. Он наблюдал за ней и думал: многие ли мужчины восхищаются красотой своих жен после четырнадцати лет брака? Ей было всего девятнадцать, когда они познакомились. Голод побежденной Германии превратил ее в ходячий скелет, обтянутый кожей. Она и сейчас оставалась худой, но ее худоба теперь не казалась болезненной. Стройная тридцатипятилетняя женщина с красивой упругой грудью, как у молоденькой девушки, и едва заметными растяжками на животе после рождения ребенка. Она придвинула стул; взяла его за руку и прижалась к ней щекой. Ее длинные светлые волосы касались его запястья. На ней были домашние брюки и белая блузка с короткими рукавами. Она выглядит как настоящая американка, подумал он и тотчас усмехнулся своим мыслям. Чему тут удивляться, если даже ее английский, на котором она раньше говорила с сильным тевтонским акцентом, стал гладким и округлым, словно галька, отполированная временем.

– Дженни уже встала? – спросил он.

– Сейчас лето, – заметила Кэрин, – пусть поспит.

– Я совсем не вижу нашу девушку. Собственную дочь.

– Обвинение преувеличивает, – засмеялась Кэрин.

– Возможно, – ответил он. – Но боюсь, что однажды я приду домой и застану Дженни с молодым человеком, которого она представит как своего мужа.

– Хэнк, ей ведь всего тринадцать, – возразила Кэрин. Она встала и подошла к краю террасы. – Посмотри на реку. Сегодня будет очень жарко.

Он кивнул:

– Из всех женщин, которых я знаю, ты – единственная, кто может надеть брюки и не выглядеть при этом как водитель грузовика.

– И много других женщин ты знаешь?

– Тысячи, – улыбнулся он. – И всех очень близко.

– Расскажи мне о них.

– Подожди, пока я опубликую свои мемуары.

– Вон плывет экскурсионная яхта, – заметила она. – Хорошо бы как-нибудь на ней покататься. Ты не против, Хэнк?

– Что?

– Яхта… – Она замолчала и внимательно посмотрела на него. – Мне кажется, мы могли бы неплохо провести время.

– А-а-а. Ну да.