Дело по обвинению. Остров Медвежий

Азалии засыхали. А что им еще оставалось? Он мог бы предвидеть это заранее. Человек, родившийся и выросший в Нью-Йорке, может выкопать ямку на строго определенную глубину, подсыпать в нее торфу и заботливо опустить растение на это бурое упругое ложе. И пусть он даже регулярно поливает цветы и подкармливает их витаминами – все равно они захиреют и погибнут только потому, что их посадил горожанин.

А может быть, он просто все это выдумал? И цветы засыхают потому, что всю эту неделю держится сильная жара? Что ж, в этом случае азалиям только и остается что засохнуть: сегодня опять будет нечем дышать. Он выпрямился и перевел взгляд с увядающих подле террасы кустов на ослепительную полоску далекого Гудзона. Еще один палящий душный день, подумал он и, представив себе свой тесный служебный кабинет, быстро взглянул на часы. У него еще оставалось несколько минут, чтобы выкурить сигарету, прежде чем отправиться к станции метро.

Он достал из кармана пиджака пачку, сорвал с нее целлофановую обертку и вытряхнул сигарету – высокий, широкоплечий человек, мускулистый и сухощавый, которому, по-видимому, не угрожала опасность обрасти когда-нибудь жирком. Коротко остриженные черные волосы делали его моложе лет на пять. Несмотря на свои тридцать восемь лет, он еще умел создавать у присяжных впечатление, что перед ними молодой идеалист, выступающий обвинителем только потому, что это – служение интересам народа. И с юношеской непосредственностью он вдруг в хорошо разыгранной ярости обрушивался на какого-нибудь свидетеля и вдребезги разбивал его показания сверкающим мечом истины, доступным только молодости.

Он пододвинул тростниковый стул, уселся так, чтобы видеть реку и безоблачную синеву неба, и принялся лениво попыхивать сигаретой. Услышав позади себя стук закрывшейся двери, он повернул голову.

– Тебе ведь уже пора идти? – спросила Карин.

– У меня есть еще несколько минут, – ответил он.

Она неторопливо пересекла террасу, наклонилась к герани в горшках, сорвала сухие листья, бросила их в большую каменную чашу, служившую пепельницей, и подошла к нему. Он следил за ней, спрашивая себя, все ли мужчины восхищаются красотой своих жен на пятнадцатом году брака. Когда они познакомились, ей было девятнадцать лет. Но и теперь она сохраняла былую стройность.

– Дженни еще не встала? – спросил он.

– Сейчас ведь лето, – ответила Карин. – Пусть еще поспит.

– Я никогда не вижу эту девчонку, мою собственную дочь, – сказал он.

– Обвинение несколько преувеличивает.

– Возможно, – ответил он. – Но мне все кажется, что в один прекрасный вечер я приду домой, увижу за столом Дженни с незнакомым молодым человеком, и она скажет: «Знакомься, папа, это мой муж!»

– Хэнк, ей же всего тринадцать! – сказала Карин. Она встала и подошла к краю террасы. – Посмотри-ка на реку. Сегодня будет очень жарко.

Он кивнул:

– Среди всех моих знакомых женщин только ты одна не выглядишь в брюках как шофер грузовика.

– А со сколькими другими женщинами ты знаком?

– С тысячами, – улыбнулся он. – И весьма интимно.

– Расскажи мне о них.

– Погоди пока я издам свои мемуары.

– Вон экскурсионный пароход! А не могли бы и мы как-нибудь прокатиться? Как ты думаешь, Хэнк?

– Что?

– Пароход... – Она остановилась и внимательно на него посмотрела. – Я подумала, что это было бы чудесно.

– А? Ах да, пожалуй...

Вдруг между ними пронеслось мимолетное зыбкое облачко, отзвук пуританской морали – он все-таки не мог забыть, что был не первым у Карин Брукер. «К черту, – говорил он себе, – тогда же была война. А теперь она моя жена, миссис Генри Белл, и я могу только радоваться, что такая красавица, как Карин, предпочла меня всем остальным... Но ведь без остальных было бы лучше. Только тогда была война и... и все-таки у Мери их не было бы».

Мери. Это имя вдруг неожиданно всплыло из темных глубин его памяти, словно давно поджидало подобного случая. Мери О'Брайен... Впрочем, теперь уже, конечно, не О'Брайен. Ведь она замужем. За кем? Кто ее муж, как его фамилия? Если он и знал ее когда-то, то теперь уже забыл. И потом, для него она всегда останется Мери О'Брайен, нетронутая и чистая... К черту!.

6 Их нельзя сравнивать. Карин ведь жила в Германии. И она не...

И он внезапно спросил:

– Ты меня любишь?

Она обернулась и с недоумением посмотрела на него. Она еще не успела заняться своим лицом. В уголках ее карих глаз прятались насмешливые морщинки, ненакрашенный еще рот слегка приоткрылся от удивления и, помедлив, она очень тихо ответила.

– Я люблю тебя, Хэнк.

В ее голосе прозвучали удивление и упрек, и она быстро ушла в дом, как будто смутившись. Он услышал, как она начала возиться на кухне.

«Мери, – подумал он. – Господи, как давно это было!»

Вздохнув, он посмотрел на Гудзон, слепящий глаза в лучах утреннего солнца. Потом поднялся и пошел за портфелем на кухню. Карин собирала посуду.

Не глядя на него, Карин сказала: