Дело Агафьи Тихоновны

— Пострадавшая Купердягина, расскажите суду о ваших отношениях с подсудимым Подколесиным…

Помилуйте, да что же ей, сердешной, и рассказывать-то? Пришел, увидел, победил и… сиганул в окошко. Хотя все это еще, так сказать, предыстория, поскольку о дальнейшем Гоголь, в качестве любителя «немых сцен», решительно умалчивает, предоставляя фантазии читателя или зрителя развиваться в каком ему будет угодно направлении: тут, что называется, возможны варианты. Во-первых, изворотливая сваха, опасаясь за свое реноме, всегда сообразит, как замять этот конфуз, случившийся тем более и не по вине невесты. И тогда какой-нибудь из оставшихся (или отставленных) соискателей поведет-таки к венцу уже равнодушную ко всем (и ко всему) невесту: не пропадать же в самом деле ее отцветающей красоте, ее усыхающей полноте и, что самое существенное, ее наследственному дому — даже если он в один кирпич строен, «а в середке всякая дрянь — мусор, щепки, стружки»? Во-вторых, на Руси всегда (а сейчас особенно) широко открыты монастырские врата для засидевшихся в девках невостребованных невест, которые эту свою невостребованность готовы объяснять соображениями высшего характера, ссылаясь на то, что они это, мол, по смирению да по любви к горнему остались безмужними (хотя вот и ехидный древнеримский поэт не без проницательности заметил, что «целомудренна та, которую никто не пожелал»). В-третьих… Нет, путь разгула и разврата, столь непопулярный в нашей исконно высокодуховной отечественной культуре, для Агафьи Тихоновны решительно заказан. И не столько потому, что «нельзя», что «мамка не велит», что «грешно» и «нехорошо», сколько потому, что душа этого не приемлет. Да и похмелье в этом-то пиру больно тяжело.

Но если и к браку (хоть с Яичницей, хоть с Балтазаром Балтазарычем) душа не лежит, и особого призвания к созерцательной жизни не наблюдается (потому что грешно лукавить, коль скоро Бог, как известно, милости хочет, а не жертвы), то что же ей остается — «с моста в реку»? (Хоть вот и такой способ был безуспешно испробован еще одной Агафьей Тихоновной, у которой не хватило характера воспротивиться браку с немилым,— Катериной из «Грозы»…) Тут, может, иной и скажет, что в этаком случае надобно посвятить себя делам милосердия — ухаживать за одинокими старушками или учить неимущих детишек умильному церковному пению. Оно конечно: и старушки, и чужие детишки — это, естественно, дело благородное, полезное, духовно-нравственное. И оно было бы вовсе не худо, но вот незадача." милосердие — вовсе не лекарство от любви, а все эти «аптечки-библиотечки > дамской, от скуки да с жиру, благотворительности — они, конечно, не тот клин, которым другой клин — сердечная тоска — вышибается. Но так ли уж безвыходно, как оно кажется, положение Агафьи Тихоновны?

Нет, ее положение не в пример счастливее подколесинского, потому что если Иван Кузьмич, шмыгнув в окошко, остается лишь при благах временных (служба — департамент фрак — мундир, вист — бостон, храм с благочестием да театр с балеринами), то вот Агафья Тихоновна имеет шанс снискать блага вечные, насытив свое тоскующее сердце и воскреснув к новой жизни. Правда, путь к этому воскресению и возрождению пролегает, естественно, сквозь суровые тернии непонимания, унижения и осуждения, но… какая ж Пасха без Голгофы?

О чем же это речь? Какой такой нехороший путь предлагаем мы смиренной купеческой сиротке? Увы, на путь этот толкает ее не наше неуемное лукавство и не собственные ее желания-вожделения (каковые, смеем уверить читателя, минимальны), но Сам Господь, неусыпно пекущийся о том, чтобы созданный во славу Бога-Отца и Бога-Творца человеческий род не пресекся бы по вине подколесиных — деликатных эгоистов и красноречивых трусов.

«Мне нравится в ней то, что она не слишком конфузится. Иной, пожалуй, это-то и осудил бы в ней. Что за вздор? чего конфузиться? Она мать — ну и права,— замечательно просто и в высшей степени благородно разрешил этот неразрешимый, казалось бы, нравственный парадокс Евгений Базаров, приветливо глядя в лицо незаконной жене Николая Петровича Кирсанова, лелеящей дворянского бастарда. Ну а кто же тогда не прав?