Дедушка

— Схоластика, никого больше не пускайте!

Затем он обернулся ко мне:

— До чего мне осточертели эти деревенские сутяги! Все они помешаны на своих тяжбах, даже поесть спокойно не дадут! Но уж теперь мы позавтракаем в свое удовольствие.

С площади и смежной с ней конской площадки еще доносился, как всегда по субботам, гул базарного дня — неясный шум голосов, в который порою врывался пронзительный визг связанного поросенка или жалобное, похожее на детский плач, блеянье козы, а мэтр Баржавель уже пододвинул мне блюдо с пылу горячих, благоухающих перепелок, настрелянных в можжевеловых зарослях Терье.

— Распробуй-ка это блюдо, запивая его добрым мэйским вином, — язык проглотишь! Тебе смешно мое чревоугодие? Что поделаешь! Живя в добровольном изгнании, в этом медвежьем углу, где одновременно приходится быть и адвокатом и стряпчим, я убедился, что единственный способ не умереть здесь с тоски — это завести изысканный стол; провинциалам он заменяет опиум, и весь жар, в молодости расходовавшийся на страстные увлечения, теперь уходит на смакование лакомых яств…

Тут кто-то громко постучал дверным молотком. Послышался негодующий голос Схоластики, затем на лестнице загромыхали чьи-то тяжелые шаги. Очевидно, какой-то не в меру нетерпеливый клиент нарушил запрет.

Баржавель в исступлении вскочил со стула, так яростно потрясая салфеткой, что она казалась снопом ослепительно белых лучей,

— Что за скотина осме…

Но когда он поближе разглядел того, кто робко просунул в приоткрытую дверь кончик носа и краешек плеча, его гнев сразу утих. Он опять сел, усмехнулся и тем пренебрежительным, но с оттенком приветливости тоном, каким судьи обычно обращаются к завсегдатаям исправительных тюрем, спросил:

— Как, опять вы, дедушка?

Я посмотрел на дедушку. Мужчина лет шестидесяти, дородный, вида благодушного и несколько ханжеского. На нем был костюм грубого черного сукна, того покроя, какой принят в горах; шляпу он держал в руке, тогда как обычно крестьяне наших мест, не по недостатку учтивости, а скорее из боязни неумело раскланяться и показаться смешными, не снимают шляп в гостиной, словно мусульмане в мечети.

— Ну что ж, войдите, дедушка! Войдите по–настоящему, раз уж вы здесь…

Тот, кого Баржавель назвал дедушкой, шагнул вперед, и я увидел, что вместо левой руки у него культяпка с медным ободком на конце.

— Что вас опять привело ко мне? Всё судебные дела?

— Все то же дело! Вы ведь знаете, я хочу вчинить старшему брату иск из-за того лугового клина…

— Да я же вам двадцать раз говорил, что вы неправы и проиграете тяжбу…

— Не в том суть, чтобы выиграть, господин адвокат, а в том, чтобы брат разорился…

Захватив край шляпы зубами, он здоровой правой рукой вытащил из кармана куртки одну из тех холщовых сумок, в которых охотники хранят порох и дробь. Послышалось звяканье монет.

— Смотрите! — сказал дедушка, кладя сумку на стол. — Это первый заряд! Пятьсот франков чистоганом, а если этого не хватит, найдется еще!

Считаясь, по всей вероятности, с моим присутствием, Бар- жавель тщетно пытался урезонить дедушку; но тот крепко держался за свое намерение затеять несправедливую тяжбу, и когда Баржавель наотрез отказался вести дело, старик ушел, унося свои деньги.

— Пятьсот франков! — мечтательно вздыхал адвокат. — Гораздо умнее было бы взять их; мой коллега Тюркэн прикарманит их, не задумываясь.

— Послушай, Баржавель, брось эти печальные размышления и, пока Схоластика наливает нам кофе, расскажи мне историю дедушки, который, к слову сказать, производит впечатление прожженного плута.

—- Дедушка — такой, какой он есть. Он — курьезный тип крестьянина–законоведа. Говорят, корсиканцы, когда они пашут, всегда держат ружье наготове, в борозде. Дедушка в былое время, когда у него было много земли, никогда не выходил на поле без свода законов. Но земли уже и в помине нет, все, что у него было, дедушка извел на разнообразнейшие тяжбы, и теперь он кормится единственно тем, что стал своего рода бродячим юристом. У крестьян он пользуется большим авторитетом; вот он и странствует по деревням, поселяется на' две недели, а то и на месяц где-нибудь на ферме и там за скромную плату, еду и

ночлег улаживает возникающие между крестьянами споры, иной раз сам подстрекает их к тяжбам, чтобы на этом подзаработать. Судейские ненавидят дедушку, который заваливает их прошениями и жалобами. Часто он даже пишет доносы на весь состав суда — причуда, которая время от времени обходится ему в несколько месяцев тюрьмы. Но это его не страшит. Во времена Империи ему выпала высокая честь, —- по его заявлению, один судья, не гнушавшийся взятками, попал на каторгу, и заветная мечта дедушки — еще раз совершить тот же подвиг.

— Выходит, что дедушка — герой!