Даян Геонка

Ранним морозным утром я вышел из домика лесничего и направился к Усинге, небольшому удэгейскому селу, расположенному на берегу Бурлита в глубокой тайге. В Усинге нет ни одной улицы, небольшие деревянные избы стоят в совершенном беспорядке группами или в одиночку. Их владельцы, очевидно, выбирали места поудобнее, поближе к воде, мало беспокоясь об улицах и переулках, будто ставили не дома, а юрты.

Стоял сорокаградусный мороз. Вскоре я почувствовал, как щеки мои покрылись инеем. В чуткой морозной тишине все живое притаилось, даже деревянные домики удэгейцев, казалось, теснее сошлись в кружок, принакрывшись сизыми платками дымков. И только неугомонные синицы тоненько звенели на опушке леса: «Дзинь, дзинь, дзинь…» Да кто-то на речке требовал сердитым тенорком:

– Пей, ну! Пей!.. Почему ты не пьешь? Почему? – вдруг спрашивал этот же голос растерянно и жалобно.

На землю косо и медленно спускались частые мелкие снежинки, и было любопытно смотреть на голубовато-серое безоблачное небо. Мой попутчик до Тахалона, удэгеец Даян Евсеевич Геонка, вел с речки рыжую мохнатую лошаденку, так заиндевевшую, что издали я принял ее за буланую. В правой руке он нес пустое ведро и что-то сердито ворчал себе под нос. Я догадался, кто кричал на реке, и спросил:

– Что, не пьет, Евсеич?

– Не пьет, – отвечал он, потягивая упиравшуюся лошадь. – Кабанья голова в ведре была. Вот и не пьет, отфыркивается только. Такой упрямый лошадка.

Около изгороди из жердей стояли розвальни с одной оглоблей более длинной, чем другая. Упрямая лошадка покорно встала в оглобли и задремала. Даян быстро запряг ее, бросил две охапки темно-бурого таежного сена, и мы тронулись.

Геонка едет встречать дочь и сына, студентов педагогического института, прибывающих на новогодние каникулы. Встреча должна произойти где-то на перегоне между Тахалоном и Переваловским, расстояние не маленькое – километров шестьдесят будет.

Узкая таежная дорога петляет вокруг могучих ильмов, ныряет в протоки, поднимается на бугры и пропадает в густом кедраче. Лошадь трусит рысцой, ритмично подбрасывая округлый лохматый круп.

Тайга словно застыла: ни шороха, ни дуновения; резко и сухо, как валежник, хрустит под копытами снег, скрипят полозья да раздаются где-то в стороне частые постукивания дятла.

– Сказки едете записывать? – не столько спрашивает, сколько утверждает Даян, и я вижу, как едва уловимая улыбка подергивает его всегда полураскрытые губы. – Я знаю много их. Только зачем говорить? Люди узнают – смеяться будут. Скажут: Геонка рассказки теперь рассказывает, легкую работу нашел.

Даян работает мастером по заготовке коры бархатного дерева. Сезон заготовки еще не наступил, поэтому он несколько стыдится своего вынужденного отдыха.

С минуту я безуспешно пытаюсь выудить из него хотя бы одну сказку.

– Зачем? – равнодушно отзывается он на мои просьбы. – Когда молодой – сказку рассказывай. Когда старый – дела делай.

– Сколько же вам лет?

– Сорок два.

– И такие взрослые дети у вас? Уже в институте учатся.

– Э-э, старший у меня в армии отслужил. Теперь на сверхсрочника остался, – не без гордости сказал Даян.

– Когда же вы женились? – спросил я с удивлением.

– Первый раз рано, совсем рано, – отвечал он, дергая вожжи. – По закону младшего брата женился.

– Что же это за закон? – все более удивлялся я.

– Наши люди удэ закон такой имели: старший брат помрет – жену младший брат забирай.

– И у вас умер старший брат, – подсказал я Даяну.

– Нет, убили, – коротко и невозмутимо ответил удэгеец.

– Как это случилось? Расскажите, – попросил я Даяна.

– Можно, конечно, рассказать, такое дело. – Он снова чуть заметно улыбнулся. – Все равно как сказка будет.

Рассказывал он неторопливо и совершенно бесстрастно, словно эта история не имела к нему никакого отношения.