Да, но разве паровая машина смогла бы сделать такое

Я перелистывал журнал, ожидая, когда Йозеф К., мой бигль, появится после обычного своего пятидесятиминутного вторничного визита к ветеринару юнговского толка, который, беря по пятидесяти долларов за сеанс, отважно внушает ему, что наличие крепких челюстей вовсе не является помехой для достижения успеха в обществе, — так вот, я перелистывал журнал, и наткнулся на помещенное внизу страницы сообщение, притянувшее мой взгляд с силой не меньшей, чем та, которую развивает обычно извещение банка относительно перебора со счета. Внешне оно выглядело как заурядный заголовок, предваряющий разного рода дребедень, поставляемую информационными агентствами — что-то вроде «Гистограммы!» или «Спорим, вы об этом не знаете», однако глубина его содержания оглушила меня примерно так же, как оглушают вступительные такты Девятой симфонии Бетховена. «Сандвич, — говорилось в нем, — изобретен графом Сандвичем». Ошеломленный этой новостью, я перечитал сообщение несколько раз и против воли своей содрогнулся. В мозгу моем взвихрились мысли о непостижимых устремлениях и надеждах, о неисчислимых препонах, встававших, надо полагать, перед создателем первого подлинного бутерброда. Взгляд мой, прикованный к мреющим в окне небоскребам, застлала слеза, меня осенило ощущение вечности, преклонение перед Человеком, перед местом, которое он ухитрился занять во Вселенной. Человеком Изобретающим! Перед моим внутренним взором закружились записные книжки да Винчи — бесстрашные кроки наивысших устремлений рода человеческого. Я размышлял об Аристотеле, Данте, Шекспире. О «Первом фолио». О Ньютоне. О «Мессии» Генделя. О Моне. Об импрессионизме. Об Эдисоне. О кубизме. О Стравинском. Об E=mc²...

Лелея в сознании мысленный образ первого сандвича, который покоится ныне в особом саркофаге, установленном в Британском музее, я провел следующие три месяца, составляя краткую биографию великого творца, Его Кусательства Графа. Несмотря на то, что познания мои в истории оставляют желать лучшего, а способность к романическому изложению не превышает среднего уровня рядового торчка, я, как мне кажется, все-таки сумел уловить хотя бы самые важные черты личности непревзойденного гения и потому надеюсь, что мои разрозненные заметки вдохновят истинного историка, который воспользуется ими в качестве отправной точки.

1718: Рождается в семье, принадлежащей к высшим слоям общества. Отец новорожденного как раз в это время получает пост верховного кузнеца при дворе Его величества Короля, — честь, переполнявшая душу отца восторгом в течение нескольких лет, по прошествии коих он обнаруживает, что его считают заурядным молотобойцем, и, исполнившись горьких чувств, подает в отставку. Мать графа простая Hausfrau немецких кровей, чье не отмеченное сколько-нибудь яркими свершениями меню не выходит обычно за пределы топленого свиного сала и овсяной размазни. Впрочем, проявляемое ею по временам умение приготовить сбитые с вином сливки обличает в этой женщине наличие определенного кулинарного воображения.

1725-35: Посещает школу, в которой его обучают верховой езде и латыни. Здесь он впервые знакомится с холодной отварной говядиной и проявляет выходящий за рамки обычного интерес к нарезанным тонкими ломтиками ростбифу и ветчине. По окончании школы интерес этот приобретает черты отчасти маниакальные, но несмотря на то, что написанная им статья «Анализ холодных закусок, а также феноменов, сопутствующих употреблению оных» привлекает внимание ученого мира, однокашники продолжают относиться к нему как к эксцентричному недоумку.

1736: Исполняя волю отца, поступает в Кембридж, дабы предаться изучению риторики и метафизики, однако не проявляет особого стремления к преуспеянию ни в той, ни в другой. Постоянно выказываемое им неприятие академической науки приводит к тому, что его обвиняют в покраже нескольких батонов и в проведении над оными неестественных опытов. Обвинения в ереси приводят к его изгнанию из университета.

1738: Лишенный наследства, отправляется в скандинавские страны, где и проводит три года за напряженным изучением сыров. Большое впечатление производит на него также разнообразие сардин, с которыми ему приходится сталкиваться в повседневной жизни. В его записной книжке этой поры читаем: «Я убежден, что помимо всего того, что уже успело познать человечество, существует еще вечносущая реальность, образуемая наслоениями различных продуктов питания. Простота, простота — вот ключ ко всему!» Возвратившись в Англию, знакомится с Адой Малкалибри, дочерью зеленщика, и вступает с нею в брачный союз. Этой женщине предстоит научить графа всему, что он когда-либо знал о латуке.