«Да» и «нет» не говорить

Тяжёлый удар раскрытой расслабленной ладонью по губам. Он повторяет вопрос. Он повторяет его в тридцать девятый раз, и она опять отвечает «нет». Её губы превратились в огромные вареники с вишнями, но она стоит на своём. Нет, нет, нет, нет, нет…

Сволочь!

— Шлак, шлак нох, фердамт фашист! — кричит она, но разбитые губы делают неродную речь совершенно неразборчивой. О смысле сказанного он догадывается только по её взгляду, в котором ненависть и похоть.

На подоконнике замерзает младенец. Он исходит визгом, взывая к её материнскому инстинкту, но инстинкт раздавлен каменной глыбой партбилета.

— Ты же не мать! — кричит Рольф, приблизив своё холёное лицо к её багровой маске. — Ты не мать! Какая мать не продаст родину за своего ребёнка?!

— Кайне дойче мутер… — пытается выговорить она, но он перебивает.

— Да ладно ты, давай уже по–русски, не мучайся. К чертям формальности.

— Кайне русише мутер… — хочет сказать она, но понимает, что говорит что–то не то и умолкает.

Идиотка.

Младенец уже не визжит — он хрипит и скоро захлебнётся рвотой.

— Может, харэ? — предлагает Хельмут. — Пацана простудим.

— Найн! — вмешивается Барбара. — Ещё! Пусть эта русская шлюшка узнает, почём фунт немецкого изюму!

Истеричка.

Рольф берётся за вибратор.

— Сейчас она всех заложит, — одобрительно и плотоядно жмурится Барбара.

— О найн, найн! — стонет эта русская проблядь.

Вибрирующий утолитель входит в тело, раздвигая розовую плоть, исторгая из её груди долгий стон.

— Понеслась пизда в рай! — довольно произносит Хельмут.

— Да! О да! — стонет шлюха безакцентным русским шпрахом, когда её тело отзывается на вибрацию.

— Ты вражеская радистка? — спрашивает Рольф, старательно нащупывая вибратором грёбаную точку «гэ».

— Нет! О нет! — визжит она.

— Чёрно с белым не носить, да и нет не говорить, — ухмыляется Барбара, наблюдая за судорожными подёргиваниями пальцев на ногах ебомой.

Хельмут, который не сводит застывшего взгляда с мокрого лобка радистки, не выдерживает — расстегивает ширинку, достаёт то, что про себя гордо называет «папочкой» и яростно дрочит, навалясь на металлический медицинский столик.

Младенец на подоконнике умолкает на минуту так, что кажется — всё, готов. Но когда минута истекает, он заходится в новом приступе визга и хрипов.

— Да когда же она кончит–то? — бормочет Рольф. У него устала рука и хочется в туалет.

Услышав это, радистка угодливо кончает. Она даже позволяет себе лёгкий сквирт, чтобы задобрить Мюллера и насолить этой фригидной потаскухе Барбаре.

Рольф издаёт вздох облегчения: наконец–то! Барбара кусает губы и готова убить эту стерву, но не знает, к чему придраться. Хельмут тяжело дышит и чуть не роняет столик, на котором повис.

Между действующими лицами образуется маленький сгусток выжидательного молчания, который быстро растёт, ширится и заполняет собой всю комнату.

В образовавшейся плотной массе тишины Мюллер наконец произносит устало:

— Перекур и ещё дубль.

Рольф обречённо вздыхает. Барбара поправляет у русской радистки грим. Хельмут курит, выпаковывает разведчицу из многочисленных бандажей и думает о том, что напрасно подался в этот бизнес: не так уж хорошо тут и платят, а пахать приходится как папе Карло. Русская радистка облизывает разбитые губы, разминает онемевшие руки и хочет свекольного маринада, что остался в холодильнике с обеда.

И только замёрзшему младенцу похуй всё это телевидение. Он мечтает о том, что станет космонавтом, когда вырастет, и улетит с этой ёбнутой планеты на альфу Центавра.