«Да» и «аминь»

Превыше всего у нас стоял Господь, благословенность, вера и стремление к совершенству. Мы ощущали присутствие невидимых глазу созданий, необъятных, как океаны, мы чувствовали волнение незримых морей, ярость воображаемых бурь, град камней, ветер и мокрый снег, рев рек в теснинах души, ущелья разума, высокие, несгибаемые деревья, вселенную воспоминаний. Бог внутри нас, плач младенцев, речи могучих мужей, метания толп внутри нас, безудержный ход истории. В нас все переворачивается, мучительно превращаясь в бессловесный язык, первый среди всех смертных и последний, в топот арабских скакунов, азарт войны, мучения истекающих кровью и в Бога, в наши лица, подставленные лучам солнца, в лик человека, везде и повсюду, и в стремительную жизнь в нас, в нашу божественность.

Мы жили Богом, и Его Слово было словом всех людей, на всю жизнь, всех очертаний, звучаний и любого естества, из вечно вздымающегося моря, с безмолвного неба, в движении всего живого, видимого и невидимого; и у нас были зрение, осанка, прикосновение, и земля была у нас под ногами, и мы стояли на ней, а над нами была твердь небесная, и мы касались предметов, живых и неживых, осязая строение листьев и плодов, камня и земли, огня и воды, а внутри нас – Бога. Бог – звук и беззвучие, движение и неподвижность, добро и зло, цельность, тайна и уют нашего жилища, создатель нашей притчи, безупречный и неистребимый, факт и правда внутри нас, правда моего отца, которого больше нет на земле, моего брата Крикора, моей матери, моих сестер, наш смысл, причина, начало и конец, наши черты и биение нашей жизни, свидетель и фонтан нашего смеха, и смех внутри нас, наше горе и скорбь, радость смотреть на предметы, тайна боли и наслаждения.

Мы молились. О том, чтобы быть причастными ко всему, чтоб не терялась наша связующая нить с живым и неживым. Сначала Бог. Этот круг, во глубине времен, задолго до появления человеческого лица, эта тишина и эта темнота долгой ночи. Мы – конец, и мы же – начало. Мы молились за то, чтобы не быть безучастными в этом приходе и уходе людей, в появлении и исчезновении лиц и форм во всех уголках света, чтобы стать частицей каждого человеческого поступка, доброго ли, плохого ли, чтобы все исполнялось – мысли, надежды, горести, радости и страдания. В молитвах мы обретали воспоминания, а во сне мы выходили из черной пустоты к неторопливым, медлительным истокам истории, а телесный рост маленьких существ (пока неразумных благодаря воле Божьей), начиная с рыб, птиц и зверей, привел нас к человеку, первому существу. И вот молитвами, во сне, путем воспоминаний и веры мы постепенно приблизились к Богу внутри нас, к единству, к последней мысли и последней надежде: быть совершенными и вместе с тем вселенскими, быть сиюминутными и вместе с тем вечными, иметь значение, но не мелкое, быть чем-то конкретным и вместе с тем – воплощением всего сущего, и отсюда в нас появилось зло вместе с добром, и это было зло человеческое и зло Божественное. И земля дожила до нашего появления на свет.

В нас жила потребность к разрушению и уничтожению, и это тревожило нас, ибо бок о бок с этой потребностью жила еще более сильная тяга к созиданию, возведению, сотворению нового, новых форм, новых смыслов. Земля преисполнена плодами человеческого труда, но сами мы ничего не создали, нам хотелось сделать многое, а у нас не получалось, и тогда мы принялись крушить. Мы ломали вещи, мы разбивали их вдребезги, осыпая их руганью, это было то же, что молитва. Мы брали лампочку, разглядывали ее, задумывались о ней, о ее прекрасных очертаниях, о том, как чертовски в ней все хитро устроено, о ее работе, о хрупком стекле, о тончайших проволочках, о ее назначении – светить в ночи. Как здорово! Восхитительно! А потом мы разбивали ее. Мы ничего не создали. Нам хотелось знать об этих вещах. Бог присутствовал во всех добрых вещах, созданных человеком, и мы хотели увидеть в них Бога. Мы спрашивали друг друга, а можем ли мы сами сотворить что-нибудь замечательное? И ответ был неизменно – «да». Конечно же, мы создадим восхитительные вещи, и мы подолгу мечтали об этих великолепных таинственных вещах, о предметах, чьи очертания пока неведомы человеку. Нам никак не удавалось создать новую форму, а нам нужно было что-то делать, и мы разрушали. Иногда даже самые набожные люди богохульствуют. Мы хотели извлечь Бога из возможности, но Бог не являлся нам, тогда мы ломали целые, исправные вещи на мелкие кусочки, проклиная их. И это приводило нас в отчаянье, потому что мы любили Бога и знали, что загвоздка в нас самих, ибо в нас не было цельности.