Дьявол

Идея или понятие дьявола. Антиномия невинность + виновность в смысле causa, то есть причинности, определяет мое состояние сейчас. Невозможность ни принять, ни не принять дар ответственности и абсолютной свободы есть мое состояние в свободе выбора. Тогда подаренная мне вина-causa стала виной-culpa, само же несоответствие бесконечного дара моей невинности, то есть сотворенности, — мой грех. В свободе выбора разделяется реальное и идеальное, теоретическое и практическое, душевое и духовное, вернее и появляется это различие, до грехопадения в невинности оба момента отожествлены в первом — реальном, практическом, душевном. Через Христа они снова объединяются, но в форме второго, во всяком случае в последней паре.

После грехопадения мое тело стало душевным. В воскресении, говорит апостол Павел, оно станет духовным.

Христос, имея всю вину-causa, отказался от нее и принял на Себя вину-culpa, то есть грех всего мира. Дьявол — анти-Христос: имея, как самосознающая тварь, вину-culpa, пожелал сам, без помощи Христа, то есть самовольно, взять на себя всю вину-causa, отказавшись от вины-culpa. Поэтому в нем уже нет той раздвоенности, которая есть у нас, он уже не живет в противоречивой свободе выбора. Он — предельное само — сам, чистая воля, то есть чистая, злая воля. Как реализованная предельность чистой воли он, во-первых, “не знает свойственных нам сомнений и колебаний” и, во-вторых, его телесность духовная — та, которую мы, по апостолу Павлу, получим в воскресении из мертвых. Поэтому для нас он нематериальный злой дух. Так как он анти-Христос, то есть злой дух, то его духовность — антидуховная. Но и антидуховная духовность нематериальная.

Наше земное, душевное тело часто бывает для нас источником соблазна. Но плотские прихоти и желания сами по себе еще не сам грех, а только наша человеческая слабость в состоянии свободы выбора. Эта слабость, с одной стороны, влечет нас к греху, с другой же — препятствует полной реализации самого греха — чистой, то есть злой, воли. Дьявол свободен от этой слабости. Так как он — полная реализация чистой, то есть злой, воли, то его телесность уже духовная; так как он сам — антидуховная духовность или духовная антидуховность, то единственное его желание: пусть будет не по Твоей, а по моей воле.

У дьявола нет сомнений и колебаний, как у нас, нет раздвоенности в его желаниях: он желает всегда одно — зло: пусть будет по моей воле. Но само единство его желаний, его как бы монофизитизм и монофелитизм — есть сама раздвоенность: легион имя мне, сказал он. Он осуществил невозможное для человеков, но не как Бог, не как Христос, а как самосознающая тварь: он преодолел двойную раздвоенность самосознающей твари:

(*) невинность + виновность. Но преодолел сам, своими силами, отвергнув culpa и взяв на себя causa. Так как он не Бог и не Христос, то он не мог реально взять на себя виновность в смысле причинности, но только в намерении. Полностью отвергнув вину-culpa, он отвергает и саму антиномию — грех. Тем самым он сам и становится грехом — персонифицированным грехом. Так как преодоление антиномии (*) у него не реальное, а только в намерении, в абсолютном намерении, то в своем монофелитизме, в единстве своего монофелитизма, он стал принципом разделения: он дух сомнения и антисоборности. В Богочеловеке — тожество нетожественного, в дьяволе — нетожественность тожественного, поэтому он разрушитель; его единство чистой, то есть злой, воли — разрушительное единство, единство в разрушении. В книге Бытия, гл. 3, он говорит: а правда ли?.. Его вопрос и есть разрушительное единство, он не сам разрушает, а соблазняет другого на разрушение, он — сама энтелехия разрушения и антисоборности — разрушения Божественного домостроительства.