Цимла

Приступая к короткому, вполне правдивому, рассказу об одном трагическом приключении на море, свидетелем которого мне довелось быть, я хочу сказать несколько слов о себе и о своей матери, которой ребёнком я стоил стольких слёз. Отца я почти не помню, но бедную, слишком молодую и добрую маму свою, я в школьные годы заставил много страдать, и теперь, когда я уже взрослый человек, и установилась моя не блестящая, но прочная карьера капитана коммерческого судна, я часто вспоминаю своё детство. Отдать меня в морской корпус мать не могла по многим причинам, а между тем с тех пор, как я помню себя, я бредил морем — рисовал корабли и, сидя на опрокинутых стульях, среди комнаты плыл в далёкие страны. Если верить в призвание и предопределение, то у меня оно выразилось в самой бесповоротной форме. Из классической, реальной гимназий, из корпуса и частного пансиона меня вернули обратно матери, я почему-то кроме географии ничему не учился, писал стихи «к морю» и всюду пером, карандашом, ножом и углём набрасывал проекты кораблей. Наконец, уступая моим просьбам, измученная моими школьными неудачами, мать отдала меня в Керченские мореходные классы, и оттуда, 14 лет, на иностранном судне, я ушёл в море простым матросом. В течение трёх лет, с 14 до 17, я переходил с австрийского на английский, с английского на итальянский корабль; наследуя от матери большую способность к языкам, я живо выучился свободно говорить на этих иностранных наречиях.

За эти три года я почти не писал ей, давая только короткие сведения о том, где нахожусь. Да и что бы я сказал ей про себя? Я мыл палубу, стирал бельё, курил трубку, грузил соль, пока не разъедалась кожа рук, служил коком [1], сидел в тюрьме на Яве за возмущение экипажа, случалось, переносил побои. Я, её балованный, любимый сын, привыкший в мягкой постели, тонкому белью, я, её маленький Атя, башмачки которого она когда-то под новый год наполняла подарками, которому на Рождество делала такие чудные ёлки, для которого пела длинные баллады о Синбаде-мореходе. Я был буквально не в силах писать ей, но мысль о ней, воспоминания о её ласках, смехе, шутках, никогда не покидали меня, и ночью, стоя на вахте, вперив глаза в тёмную, страшную даль бесконечного моря, я думал о ней, просил у неё прощенья, и подробно, бессвязно душою беседовал с ней. Раннею весною 1888 года, я, уже 17-летним юношей с грубыми, мозолистыми руками, широкими плечами и с чуть пробивающимися усиками, здоровый и весёлый возвращался в Россию. Пароход наш, «Николаос Вальянос» вышел с полным грузом из Судерланда и только что спущенный со стапеля, чистенький, заново выкрашенный, гордо прошёл в море среди грязных, покрытых угольной пылью купеческих судов. Март месяц в Немецком море даёт себя знать кораблям знаменитыми равноденственными бурями, и не один десяток судов вычёркивают они ежегодно из таможенных списков. На нашем корабле была новая машина и крепкие паруса, тем не менее, мы до широты Дувра протащились 4 дня. Море было бурно, огромные зелёные волны то подымали пароход на страшную высоту, то бросали его вниз, каждую минуту валы вкатывались на палубу и наполняли всё пространство между баками и площадкой. Мы утешали себя тем, что как ни страшна была буря в открытом море, в узком месте как, например, Ла-Манш, она была бы для нас ещё страшнее, так как там кораблю грозит ещё опасность разбиться о береговые скалы и подводные камни, или столкнуться во время тумана с одним из тысячи снующих взад и вперёд кораблей и пароходов.

В ночь на 28 марта никто не спал на «Николаос Вальянос», глаза всех были устремлены вперёд, каждую минуту то зелёный, то красный огонь открывался то по ту, то по другую сторону, и тяжело нагруженные корабли, чуть-чуть белея своими парусами, как привидения проносились мимо нас в туманной и бурной мгле ночи. Вдруг справа от нас мелькнул яркий белый огонь.

— Право на носу сигналят! — закричал вахтенный матрос, все бросились на борт, через минуту, справа от нас открылось три красных фонаря, знак, что судно не может уже управляться. Мы подошли ближе и зажгли фальшфеер, со встречного судна раздался выстрел из пушки.

— Погибают, — сказал капитан.

И это слово, сказанное тихо и просто, отозвалось в сердцах наших как звук похоронного колокола.