Чудесное лето

Знаменитый писатель Саша Чёрный (Александр Михайлович Гликберг) родился 1 октября 1880 года в Одессе. В 15 лет он сбежал из дома и какое-то время скитался по улицам. Позднее его приютил житомирский чиновник К. К. Роше, полностью изменив жизнь мальчика.

Литературную карьеру писатель начал в 1904 году в газете «Волынский вестник» (Житомир). В 1905 году он переехал в Петербург. Журналы «Альманах», «Зритель», «Маски», «Леший» и другие охотно печатали сатирические стихи, подписанные псевдонимом «Саша Чёрный».

Однажды писатель открыл секрет своего псевдонима: «Нас было двое в семье с именем Александр. Один брюнет, другой блондин. Когда я еще не думал, что из моей “литературы” что-нибудь выйдет, я начал подписываться этим семейным прозвищем».

В 1906–1908 годах Чёрный жил в Германии, где продолжил образование в Гейдельбергском университете. Вернувшись в Петербург, он выпустил несколько сборников стихов, активно сотрудничал с несколькими газетами и журналами.

Вскоре появились и детские книги писателя: «Тук-Тук», «Живая азбука» и другие. Позже вышли «Дневник фокса Микки», «Кошачья санатория», «Несерьезные рассказы», «Белка-мореплавательница».

Талант Саши Чёрного был по достоинству оценен современниками. А. И. Куприн писал: «Саша Чёрный <…> переживет всех нас, и наших внуков, и правнуков, и будет жить еще много сотен лет, ибо сделанное им сделано навеки и обвеяно чистым юмором, который – лучшая гарантия для бессмертия».

Повесть «Чудесное лето» была написана в 1929 году. Семью главного героя пригласили в небольшое имение под Парижем. Здесь маленький Игорь провел поистине чудесное лето, пережив множество приключений и познакомившись с самыми разными людьми.

Игорь живет в тупичке, в старом солидном сером доме. Окно в столовой непрозрачное, все в матовых квадратиках, по которым нарисован усатый, взбирающийся до самого верха виноград. Но если окно чуть приоткрыть (ведь на улице теплынь), – видно все, что на улице делается. Благо подоконник почти у самого тротуара, в нижнем этаже. А совсем открывать окна нельзя, потому что прохожие не должны знать, что в чужой квартире делается. Не полагается.

Справа и слева такие же серые парижские дома-близнецы. Но перед шестиэтажными строгими стенами зеленеют веселые платаны. В пыльной листве копошатся воробьи, перелетают с ветки на ветку, рассказывают друг другу воробьиные новости. Порой какой-нибудь любопытный воробей наклонит с нижней ветки голову и внимательно смотрит бисерными глазками на тротуар: что за возня внизу, чего это дети, как воробьи, с места на место перепархивают? Только мешают крошки подбирать… Хотелось бы воробью вмешаться в детские игры, да страшно, еще хвост оттопчут, или в рот кому-нибудь влетишь с разгону. Дети ведь в воробьиных глазах – великаны. Все равно как нам бы вздумалось с допотопными мамонтами поиграть: интересно, но разве решишься?

Мальчик, смотревший из окна, вздохнул. Он тоже не решался в детскую уличную возню вмешиваться, но причины у него были свои, не воробьиные. Он только-только начинал еще говорить по-французски. Как же играть, когда ты вроде глухонемого? Французские мальчики спросят: «Как тебя зовут?», а ты смутишься и ответишь: «Половина двенадцатого». Жили-жили в Болгарии, только научился болтать по-болгарски, тронулись в Берлин. Осилил было немецкий, – сочинение даже писал про честную немецкую собаку, которая у воришки сосиски вырвала и колбаснику назад принесла… Трах – в Париж месяц тому назад переехали. Чего это взрослые, как галки, из страны в страну перелетают?

И почему бы во всех странах жителям по-русски не говорить? Язык ясный, симпатичный. Звери все, наверное, по-русски думают. Окончания на конце. Сразу узнаешь, что курица женского рода, а петух мужского. Все это дурацкая вавилонская башня[1]наделала. Наверное, до нее все по-русски говорили, и детям не надо было каждый год, в каждой новой стране себе язык переделывать…

По асфальту мимо окна с грохотом прокатила тройка мальчишек на роликовых коньках. Отвинтить разве колесики у кресел и приладить такие коньки и себе? Нельзя. Кресла хозяйские. Да и винты длинные, в пятку вопьются.

Игорь встал, натянул на светлую головешку синий колпачок и, показав самому себе в надкаминном зеркале язык, пошел к дверям.

В парадных просторных сенях чисто и светло. Налево зеркало, – можешь любоваться на себя с головы до ног, если тебе нечего больше делать. Направо дверь в консьержкину клетушку. Сквозь занавеску все видно: маленькая полная женщина сидит перед столом и пудрит носик. Когда ни пройдешь, все пудрит. Сбоку за колонкой – черная колясочка. Это для японского младенца, который живет во втором этаже: очень серьезный младенец… Сколько Игорь над ним пальцами ни щелкал, ни за что не улыбнется. Слева у стены – клетка с канарейками. Поют-разливаются, будто и не в темнице живут…