Четыре встречи (СИ)

Инга Сухоцкая 

Четыре встречи 

Современный любовный роман 

Предисловие 

– Я такое для тебя придумала! Такое! – ликует Соня на том конце телефонного провода. –  Видишь, среди ночи звоню! 

– Говори! 

– Слушай, напиши о любви! 

– О любви? Стоило из-за этого звонить! Да еще ночью! Ты же знаешь, – я бабских романов терпеть не могу. 

– А кто говорил, что дело не в жанре, а в подходе? Дескать, Бунин, Куприн… 

– Но я-то не Бунин! 

– Так и я в литературе не особо… Просто про любовь люблю, – упорствует она. – И тебя люблю. И по юности нашей скучаю. Возраст, наверное. Ностальгия. 

– Ну, если попробовать… И только для тебя, – эпизодик какой-нибудь… Теперь заснешь? 

– Засну. Но ты обещала! 

– Я сказала – попробую. 

А дальше что ни день, – звонок: как героев назвала? сколько написала? как работается? Хоть ссорься. Или пиши. А что писать? Начала вспоминать, додумывать записывать… что-то сюжетное наметилось, герои нарисовались, оживать стали, разговаривать, чувствовать, со временем на волю попросились… 

Написанное письмо кладут в конверт, предназначенный адресату и только ему, – оконченному роману требуется обнародование. Письмо Соне было бы простым исполнением обещанного. Публикация – это уже авантюра. Что ж, пусть авантюра. Но ради чего? или, говоря по-школьному, о чем думал автор, уходя (и уводя читателей) в мир своего вымысла и придуманных героев? Отвечу за себя: автор думал, что жизнь – штука увлекательная и благородная. Ощутим ли мы ее глубины или примем за пустышку, милую забаву, случайную декорацию к собственному существованию, – это кому как выпадет.  

Часть первая. Встреча первая 

Встреча первая. Глава 1. Дорога на кольцо 

Мяч, ало сверкнув влажными щечками, взмыл в голубизну весеннего неба и завис над оживленно шумящим, многолюдным двором, дразня разгоряченных футболом мальчишек, млеющих на солнце мамочек с колясками, чинно прогуливающихся бабушек; раззадоренный весной, устремился в самый тенистый, дремуче зимний уголок, звонко шлепнулся о мерзлую землю, игриво подскочил к долговязой девице в сером, – но, смущенный ее невидящим взглядом, неуклюже плюхнулся на кочку, чубатую зимним сухотравьем, и потерянно завихлял по слякоти и ледовой крошке назад к стадиону. Обрадовано загалдели мальчишки, выдохнули мамочки, успокоились бабушки, а девица шагала все так же ровно и осторожно, – как слепая. 

В прежней школе ее, веселую непоседу с раскосыми глазами и вечно растрепанными косичками, любили и ругали за живость характера, а в этой не сложилось. Марину избегали, слегка подтравливали, – она робела и уходила в себя от общей неприязни, от серых стен, болотно-зеленых досок и черных шкафов… Все, что радовало глаз, – цветы на окнах да небо за окнами, – сопровождалось одергивающим «хватит ворон считать! Смотрим в учебник!». 

А как подготовка к выпускным началась, – вообще головы не поднять:  – Не отвлекаемся! Помним об экзаменах! 

О них забудешь! С утра до ночи: экзамены, экзамены, экзамены… Сами извелись, ученикам роздыху не дают, родителей накачивают… 

Матушку Марины, Варвару Владимировну и накачивать не надо. Ее запальчивая, яркая, страстная душа без подвигов и героики жить не умеет, – им одним верит. А вот дочь – так себе человечек, заурядный да бесталанный, и, как ни влюблена она в мать, как ни старается заслужить ее благосклонность, – уж больно себе на уме. Как такой верить? С той же учебой: в будни и выходные до поздней ночи сидит, заучивает, записывает, – но огонька в глазах нет. Вот и горячится Варвара Владимировна, увещевая, на всякий случай, что образование и человеческое достоинство нераздельны, и дело не в институтах. Просто уважать личность непросвещенную и недоразвитую (тем более, дочь! – плоть от плоти), Варвара Владимировна никак не сможет. 

Марине в этих увещеваниях все чаще пророчество слышится. Она вроде и старается как может: о Соне (подружке по двору), рисовании и других глупостях забыто, все силы на учебу брошены, с утра до ночи – тетради, конспекты, учебники да страх Варвару Владимировну разочаровать, недостойной дочерью оказаться. И все равно ошибки случаются, а дурные предчувствия только навязчивей становятся, разве что на обратном пути, по дороге из школы домой забудешься на время, унесешься куда подальше от неизбежного, хотя бы мысленно. 

К счастью, дорога не близкая: почти час на трамвае, если без ЧП. Час свободы от мыслей и чувств! Пускай ничего не меняющей, бездумной, бестолковой свободы, уводящей от страхов и тревог в пустоту беспамятства, – но как же Марина упивалась ею! Еще до того, как сесть в трамвай, до того, как оказаться на кольце, едва выйдя из школы, она впадала в душевное, – вернее, бездушное, – оцепенение, и ни весна, ни мальчиший гвалт, ни мяч, упавший в ноги, не могли вернуть ее к реальности.